Cамый долгий день имеет свои конец, и самая мрачная ночь — свою зарю. Вечное и неумолимое течение минут приводит день грешника к бесконечной ночи, а ночь праведного — к вечному дню. Мы сопровождали до сих пор нашего скромного друга по пути рабства: сначала на лоне цветущих полей, где царили благосостояние и снисходительность; затем, после разлуки его со всем тем, что дорого человеческому сердцу, мы остановились с ним в светлом оазисе, где великодушные руки прикрывали его цепи цветами; наконец, мы следили за ним, когда последний луч его надежды угас, и видели, как роскошные, дотоле неведомые звезды сверкали на его небесах в глубоком мраке, окружавшем его.

Теперь утренняя звезда показалась над вершинами гор, и небесный ветерок возвестил ему, что начинается рассвет вечного дня.

Бегство Эммелины и Касси в высшей степени раздражало и без того озлобленного Легри, и, как этого можно было ожидать, вся его ярость обрушилась на беззащитную голову Тома. Когда Легри объявил невольникам о побеге, глаза его радостно блеснули и он с благодарностью и мольбою поднял руки к небу; это не ускользнуло от взгляда Легри; он заметил также, что Том не присоединился к толпе преследователей. Он подумал было принудить его к этому, но, зная по опыту непоколебимую решимость Тома не принимать участия в каких–либо жестокостях, он не хотел терять время и возиться с ним. Итак, Том остался позади с несколькими невольниками, которых он научил молиться; они все вместе просили Бога спасти несчастных беглянок.

Когда Легри вернулся с погони, обманутый в своих ожиданиях, он почувствовал, что давно накипавшая в нем ненависть к невольнику приняла безграничные размеры. С самого дня, как он купил его, этот человек противился ему с необычайным упорством, без всяких уступок. В нем жила какая–то затаенная безмолвная сила, которая жгла Легри, как адский огонь.

— Я ненавижу его! — бормотал Легри ночью, сидя на своей постели. — Ненавижу; разве он не принадлежит мне? Разве я не могу сделать с ним все, что хочу? Кто мог бы мне помешать в этом, хотел бы я знать?

И он потрясал сжатым кулаком, как будто хотел разбить какой–то невидимый предмет.

Но Том был верный раб и хороший работник, и хотя Легри ненавидел его за это еще больше, но подобные соображения все–таки сдерживали его. На следующее утро он решил пока ничего не говорить, собрать людей с соседних плантаций, с собаками и ружьями, окружить болота и сделать правильную облаву. В случае удачи, думал он, пусть все останется по–прежнему, если нет, он потребует Тома к себе, — при этой мысли он заскрипел зубами и кровь закипела в его жилах, — и заставит его уступить под ударами, или… Внутренний голос прошептал страшное слово, и душа Легри согласилась на это.

Говорят, будто интересы хозяина — достаточная защита для невольника. Но разъяренный человек готов продать душу дьяволу, чтобы достигнуть цели, — станет ли он заботиться о теле своего ближнего?

— Так! — сказала на следующий день Касси, посмотрев в окно чердака. — Сегодня снова начинается охота.

Три–четыре всадника гарцевали перед домом; две своры чужих собак, старавшихся вырваться из рук державших их негров, лаяли друг на друга.

Двое из верховых были надсмотрщики с соседних плантаций, остальные — обычные товарищи и собутыльники Легри, приехавшие ради развлечения. Легри щедро поил водкой их и негров, присланных с других плантаций, стараясь, по возможности, сделать из подобного похода праздник для чернокожих.

Касси приникла ухом к окну; утренний ветерок дул в ее сторону, и она слышала большую часть их разговора. Презрительная и горькая улыбка пробежала по ее смуглому и серьезному лицу: они распределяли места, спорили о достоинствах собак, рассуждали о способе стрельбы и обращении, которому подверглась бы в случае поимки каждая беглянка.

Касси отошла от слухового окна и, сложив руки, подняла глаза к небу.

— Великий, всемогущий Боже! — воскликнула она. — Все люди грешники, но что мы сделали особенное, чем мы хуже других, чтобы с нами так поступали?

В ее лице и тоне, которым она произносила эти слова, было что–то необыкновенно серьезное и трагическое.

— Если бы не ты, бедное дитя, — продолжала она, глядя на Эммелину, — я пошла бы к ним и поблагодарила бы того, кто свалил бы меня выстрелом; зачем мне свобода? Разве может она возвратить мне детей или сделать меня тем, чем я была прежде?

Простодушная по–детски Эммелина всегда пугалась мрачного настроения Касси. Не зная, что сказать, она молча взяла ее за руку нежно и ласково.

— Оставь! — сказала Касси, выдергивая руку. — Ты еще заставишь меня полюбить себя, а я не могу никого больше любить на земле.

— Бедная Касси, зачем так говорить? Если Господь возвратит нам свободу, быть может, Он возвратит вам и вашу дочь. Во всяком случае, я буду вам вместо дочери, потому что хорошо знаю, что никогда не увижу моей бедной старой матери; и я буду любить вас, как бы вы ко мне ни относились.

Эта детская нежность тронула Касси; она села возле нее, обняла ее за талию, а другой рукой гладила ее черные мягкие волосы, — между тем как Эммелина любовалась великолепными глазами Касси, смоченными слезами.

— О, Эмми! — сказала Касси. — Ради моих детей я переносила голод и жажду; глаза мои потускнели от слез. Здесь! — воскликнула она, ударяя себя в грудь. — Здесь все пусто и темно! Если бы Бог возвратил мне их, я могла бы опять молиться!

— Положитесь на Него, Касси, Он наш Отец!

— Гнев Его тяготеет над нами! — ответила Касси. — Он отвратил от нас лицо Свое.

— Нет, Касси, Он будет милостив к нам, будем надеяться на Него! Я всегда надеялась.

* * *

Охота тянулась долго, велась живо и энергично, но успеха не имела. С мрачной насмешкой и торжеством Касси смотрела, как Легри, разбитый и усталый, сходил с лошади.

— Квимбо, — сказал Легри, растянувшись на диване в нижней зале, — приведи ко мне Тома. Эта старая каналья виновата во всем; я узнаю, в чем дело, или сниму с него его старую черную шкуру…

Сэмбо и Квимбо ненавидели друг друга, но их соединила одинаковая, не менее искренняя ненависть к Тому. Вначале Легри объявил им, что он купил его, чтобы сделать из него старшего надсмотрщика во время своих отлучек; ненависть этих низких рабских натур особенно усилилась с того времени, как Том впал в немилость у хозяина. Квимбо с радостью отправился исполнять приказание.

Сердце Тома наполнилось мрачным предчувствием, когда он выслушал приказание хозяина: ему был известен план беглянок и их настоящее убежище. Он знал неумолимый характер человека, с которым имел дело, и его безграничную власть. Но он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы скорее идти на смерть, чем выдать этих несчастных; он надеялся, что Бог поддержит его.

Он поставил корзину на землю и, подняв глаза, сказал:

— «Господи, в руки Твои предаю дух мой! Ты искупил меня, о, Господь правды!»[51].

Затем он без сопротивления подчинился Квимбо, который потащил его за руку.

— Эге, — рычал гигант, чуть не волоча его к дому, — ты сейчас получишь должное; хозяин сердит, пощады не жди, не сомневайся в этом! Ты увидишь, что значит помогать убегать неграм хозяина… Посмотри, что с тобой будет!..

Но Том не слышал этих злобных слов; внутренний голос говорил ему гораздо громче: «Не бойся убивающих тело и больше уже ничего не могущим сделать!»[52]. Все нервы отозвались в нем на эти слова, как будто перст Божий коснулся его. Он ощущал в своей душе силу, которой хватило бы для целой тысячи душ. Он шел, а деревья, кусты и хижины — свидетели его рабства и нищеты — как будто убегали от него, как пейзаж перед путешественником при быстрой езде; сердце его взволнованно билось; небесная родина представлялась его глазам. Час освобождения приближался.

— Ну, Том, — Легри схватил его за ворот и говорил сквозь зубы в припадке ярости, — знаешь ли ты, что я решил тебя убить?

— Очень может быть, хозяин, — спокойно ответил Том.

— Я твердо решил это сделать, — медленно и с ударением повторил Легри, — если ты не скажешь мне всей правды об этих женщинах?

Том молчал.

— Слышишь ты?! — зарычал Легри, как разъяренный лев, топая ногой. — Говори!

— Мне нечего сказать хозяину, — возразил Том медленно и твердо.

— Старый черный ханжа! Посмеешь ты сказать мне, что ты ничего о них не знаешь?

Том продолжал молчать.

— Говори! — загремел Легри, с яростью осыпая его ударами. — Знаешь ты что–нибудь?

— Я знаю, хозяин, но не могу сказать; умереть могу.

Легри тяжело дышал и с трудом сдерживал свою ярость; схватив Тома за руку, он близко наклонился к его лицу и сказал страшным голосом:

— Слушай, Том! Ты думаешь, что ты можешь играть со мной, потому что однажды я пощадил тебя; теперь я решился и махнул рукой на убыток… Ты всегда был дерзок со мной, но сегодня ты уступишь, или я убью тебя; или то, или другое. Я выпущу твою кровь капля за каплей, пока ты не сдашься!

Том поднял на него глаза и сказал:

— Хозяин, если б вы были больны или огорчены, или при смерти, и я мог бы спасти вас, я охотно отдал бы вам кровь моего сердца. А если бы я мог спасти вашу драгоценную душу, пролив всю кровь, содержащуюся в этом бедном старом теле, я пролил бы ее с радостью как мой Спаситель пролил Свою за меня. Но, хозяин, не отягощайте вашей души этим великим грехом. Для вас это будет хуже, чем для меня, потому что вы можете мучить меня, как хотите, мои несчастия скоро кончатся; но если вы не раскаетесь, вы будете вечно страдать!

Эти трогательные слова, подобно аккорду небесной музыки, раздающейся среди грохота бури, на мгновение смягчили ярость Легри; он угрюмо посмотрел на Тома; стало так тихо, что было слышно тиканье старых часов, которые медленно считали последние секунды, предоставленные этой грубой душе, чтобы раскаяться и просить прощения.

Но это продолжалось недолго. После минуты колебания, дух зла возвратился к нему с силой в семь раз большей, чем прежде, и Легри с пеной у рта поверг свою жертву на землю ударом кулака.

Кровавые и жестокие сцены возмущают наш слух и наше сердце. То, что один человек имеет мужество сделать, другой не имеет мужества выслушать. То, что выносят наши братья–люди и христиане, нельзя рассказать даже по секрету, один на один, настолько это терзает нашу душу. А между тем, о, родина, все эти ужасы происходят под сенью твоих законов! О, Христос! Твоя церковь видит это и безмолвствует!

Но на земле жил Тот, Чьи страдания превратили орудия стыда и наказания в символ славы, чести и бессмертия; и там, где Он присутствует, ни кнут, ни кровь, ни мучения не могут омрачить славы последней борьбы христианина.

Был ли Том одинок в эту долгую ночь, любящий и мужественный христианин, пока его осыпали в старом сарае ударами и оскорблениями?

Нет! Возле него был Некто, невидимый для других, «подобный Сыну Божию».

Искуситель, ослепленный его сильной волей, уговаривал его выдать невинных, обещая помилование. Но это доблестное, верное сердце оставалось твердым, опираясь на вечную твердыню. Подобно своему Господу, он знал, что, спасая других, не может спасти себя, и никакие терзания не могли вырвать у него иных слов, кроме выражений святого упования и молитв.

— Он умирает, хозяин, — сказал Сэмбо, тронутый терпением жертвы.

— Бей его, пока не издохнет, бей его! Бей! — ревел Легри. — Я выпущу из него всю кровь, если он не признается.

Том открыл глаза и взглянул на своего господина.

— Бедный, несчастный человек! Это все, что ты можешь со мной сделать; я прощаю тебя от глубины души!

После этих слов он потерял сознание.

— Кажется, в самом деле сдох, — сказал Легри, подходя ближе и разглядывая его. — Да, все кончено; заткнул ему наконец глотку, и то хорошо.

Да, Легри, но кто заглушит голос в твоей душе, для которой нет раскаяния, молитвы, надежды, и в которой горит уже неугасимый огонь?

Между тем Том еще был жив. Удивительные слова, которые он произнес, и святость его молитв поразили сердца черных негодяев, бывших орудиями палача; едва только Легри отошел, они в своем невежестве пытались вернуть его к жизни, думая сделать для него добро.

— Однако это ужасно, что мы наделали, — сказал Сэмбо. — Надеюсь, что за это ответит хозяин, а не мы?

Они омыли его раны и приготовили ему постель из порченного хлопка; один из них побежал домой попросить у Легри несколько глотков водки для подкрепления своих сил, как он сказал плантатору, и которую он влил в рот Тому.

— Том, — сказал Квимбо, — мы были ужасно злы с тобой!

— Прощаю вам от всей души, — слабо прошептал Том.

— Том, скажи нам, кто этот Иисус, помогавший тебе всю ночь? — спросил Сэмбо. — Кто Он?

Эти слова оживили помутившийся ум Тома; в нескольких отрывистых, но ярких фразах он рассказал им о жизни и смерти этого Существа, Которое находится возле, хоть и невидимо, и может спасти обращающихся к Нему.

Они оба плакали, эти кровожадные дикари.

— Почему нам этого никогда не говорили?! — воскликнул Сэмбо. — Но я верю, я не могу не верить! Господи Иисусе, помилуй нас!

— Бедные создания, — говорил Том, — я рад, что пострадал, если это может вас привести ко Христу. О, Господи! Дай мне спасти еще эти две души, молю Тебя!

Его молитва была услышана.