Многие из нас чувствовали иногда в тяжелые минуты жизни, что легче было бы умереть, чем жить. Страдалец даже перед лицом смерти, среди тревоги и страха, находит в ужасе своего положения могучее укрепляющее средство. Сильное возбуждение помогает человеку переносить страдания, которые ведут его к вечной славе и покою.

Но жить изо дня в день в унизительном, горьком и постыдном рабстве, чувствовать постепенное притупление нервов, медленное угасание всех способностей, переносить долгую сердечную пытку, медленно исходить кровью капля за каплей, час за часом, — вот истинное испытание, настоящий пробный камень человеческой твердости.

Когда Том находился перед своим мучителем, слушал его угрозы и думал, что наступил его последний час, сердце его мужественно билось, и он готов был выносить пытки и муки; Христос протягивал ему руку, а за Ним открывалось небо. Но, когда палач ушел, когда минутное возбуждение исчезло, снова стало ломить разбитые члены, вернулось чувство одиночества, сознание постыдности своего безнадежного положения. День тянулся томительно долго. Раны его еще далеко не зажили, а Легри приказал ему взяться за обычные полевые работы, и опять начались мучительные, тягостные дни, еще более тяжелые вследствие всех несправедливостей и притеснений, какие только могли изобрести злоба низменного и мстительного человека. Каждый, кто при совершенно других условиях испытал физические страдания, пользуясь к тому же доступными нам облегчениями, знает, какое раздражение они приносят с собой. Том не удивлялся более язвительному характеру своих товарищей; его душа, спокойная и светлая ранее, теперь была омрачена такою же тоской. Он надеялся иметь некоторый досуг, чтобы читать свою Библию, но теперь на свободное время нельзя было рассчитывать. В горячую пору Легри не стыдился заставлять людей работать по воскресеньям и праздникам. Почему же ему было не делать этого? Он добывал больше хлопка и увеличивал шансы выиграть пари; надорвавшихся от такой работы невольников он заменял новыми, еще лучшими. Сначала Том, по возвращении с работ, при свете костра читал два–три стиха из Библии, но после жестоких побоев, которые он перенес, он возвращался всегда настолько усталым, что голова его кружилась и глаза отказывались служить, когда он пробовал читать. Он мог только лечь, в крайнем утомлении, возле своих товарищей.

Удивительно ли, что добродушное спокойствие и надежда на Бога, поддерживавшие его до тех пор, уступили место сомнениям и отчаянию? Перед его глазами всегда была мрачная загадка этой таинственной жизни с сокрушенными, истерзанными и погибающими душами, с торжеством зла при безмолвии Бога. Целые недели и месяцы Том выдерживал эту внутреннюю борьбу, с душою полной мрака и тоски; часто думал он о письме, которое мисс Офелия написала его друзьям в Кентукки, и усердно молился, чтобы Бог послал ему освобождение.

День за днем ждал он со смутной надеждой, что кто–нибудь явится выкупить его, но никто не приезжал, и он роптал в глубине души на то, что напрасно служил Богу и что Бог забыл о нем. По временам он встречался с Касси и, когда у него бывало какое–нибудь дело в доме, он видел иногда грустную фигуру Эммелины. Но он редко с ними разговаривал, да и времени для этого у него не было.

Раз вечером, крайне усталый, он сидел возле костра, на котором варился его жалкий ужин; бросив несколько веток в огонь, он вынул из кармана свою старую, истрепанную Библию. Он прочел отрывки, часто наполнявшие трепетом его душу, слова патриархов и пророков, поэтов и мудрецов, которые с древних времен внушали мужество и терпение человеку, — голоса этого великого сонма свидетелей, поддерживающих нас на жизненном пути. Но — утратили ли свою силу священные слова или его ослабевшие глаза и притупившиеся чувства не могли более отзываться на это могучее вдохновение — он положил книгу обратно в карман с глубоким вздохом. Грубый смех заставил его поднять глаза. Перед ним стоял Легри.

— Ну что, старик, видишь, твоя религия больше не действует! Я был уверен, что она вылетит из твоей курчавой башки.

Эта жестокая насмешка показалась ему более горькой, чем холод, голод и нагота. Том молчал.

— Ты сделал глупость, — продолжал Легри, — у меня были хорошие намерения, когда я тебя купил. Ты мог бы стать на место Сэмбо и Квимбо и иметь свободное время. Вместо того чтобы быть битым каждый день или через день, ты мог бы, как хозяин, сам бить других, кроме того, я иногда угощал бы тебя доброй порцией пунша. Послушай, будь благоразумен, брось эту старую ветошь в огонь и присоединись к моей церкви.

— Сохрани меня Бог! — с жаром воскликнул Том.

— Ты отлично видишь, что Бог и не думает тебе помогать, если бы Он был, Он не допустил бы тебя попасть в мои руки. Том, твоя религия — вранье, я знаю это, поверь. Держись лучше меня: я все–таки чего–нибудь да стою и кое–что могу.

— Нет, хозяин, я буду верен Господу; поможет ли Он мне или покинет меня, я буду полагаться на Него и верить в Него до конца.

— Тем хуже для тебя, болван, — сказал Легри, плюнув ему в лицо и ударяя ногой. — Все равно, я заставлю тебя уступить, я тебя сломлю, ты увидишь!

И, сердито повернувшись, Легри ушел.

Когда душа, угнетаемая тяжким бременем, дойдет до крайних пределов терпения, человек с величайшим напряжением сил пытается сбросить с себя это бремя; поэтому наиболее полное отчаяние предшествует часто возврату радости и мужества. Так было и с Томом. Циничные насмешки Легри, казалось, сломили его, и он упал духом. Последним судорожным усилием он еще цеплялся за вековую твердыню религии…

В таком именно состоянии он сидел у костра и, казалось, застыл в оцепенении. Вдруг все окружающее как будто исчезло, и ему явилось видение: Спаситель в терновом венке, окровавленный и скорбный.

С благоговейным удивлением Том смотрел на выражение величественного терпения этого лица; глубокий печальный взор Его проникал ему в самое сердце; он весь затрепетал от наплыва высокого чувства, протянул руки вперед и упал на колени. Постепенно видение преобразилось: острые иглы терний обратились в лучи славы, чудесное лицо, утопавшее в неизъяснимом сиянии, склонилось к нему, полное сострадания, и голос прозвучал: «Претерпевший до конца воссядет со Мною на престоле Моем, как Я претерпел до конца и воссел с Отцом Моим на престоле Его»[48].

Сколько времени Том пролежал таким образом — он не знал. Когда он пришел в себя, огонь потух, холодная ночная роса смочила его одежду, но смертельное отчаяние прошло, и, под наплывом охватившей его радости, он не чувствовал ни голода, ни холода, ни унижения, ни отчаяния. В эту минуту в глубине души он отрекся от всех своих земных упований и принес их в жертву Бесконечному. Он обратил глаза к молчаливым, вечно живым звездам — ангельским ликам, всегда взирающим с неба на человека — и запел среди ночной тишины торжественный гимн; он часто пел его в более счастливые дни, но никогда еще не пел с таким выражением:

Земля растает, как снег,

Солнце померкнет,

Но Бог, Который призвал меня сюда.

Всегда будет моим Богом!

Те, кому знакома религиозная жизнь невольников, знают, как распространены среди них рассказы о подобных видениях. Нам самим приходилось слышать из их уст самые трогательные рассказы этого рода. Психологи признают, что, при известном состоянии, душевная деятельность бывает настолько напряжена, так велико преобладание духа над телом, что созданные фантазией образы как бы принимают осязаемую форму. Кто знает власть над нами всепроникающего Духа и средства, избираемые Им для ободрения страждущих и ослабевающих сердец? Если бедный, забитый раб верит, что Христос явился ему и говорил с ним, кто решится опровергнуть его? Разве Он не говорил, что во все века Он будет облегчать сердца страждущих и утешать угнетенных?

Когда сероватый отблеск рассвета разбудил уснувших невольников, чтобы снова вести их в поля, среди этих несчастных, дрожавших оборванцев один шел твердым и радостным шагом, ибо тверже земли была его непоколебимая вера во Всемогущего, в Вечную Любовь. Ну, Легри, пробуй теперь свою силу! Отчаяние, унижение, скорбь, утрата всего — могут только ускорить час, когда он войдет в Царствие Божие.

С этой минуты мир воцарился в измученной душе невольника. Словно Спаситель избрал его сердце Своим храмом. Исчезли прежние земные сожаления, от которых сердце обливалось кровью; исчезли колебания страха, надежд, желаний. Человеческая воля, истомившаяся после стольких страданий и борьбы, растворилась в воле Божественной. Конец его земного пути и вечное блаженство казались ему такими близкими, что величайшие невзгоды жизни не волновали его.

Все заметили эту перемену. Веселость и бодрость как будто вернулись к нему; им овладело спокойствие, которого не могли нарушить никакая несправедливость, никакое оскорбление.

— Что за дьявол вселился в Тома? — спрашивал Легри у Сэмбо, — несколько дней тому назад он был сам не свой, а теперь чуть не скачет?

— Не знаю, хозяин, не задумал ли он бежать?

— Хотел бы я, чтобы он попробовал, — сказал Легри, злобно усмехнувшись. — Как ты думаешь, Сэмбо?

— Да, пожалуй! — воскликнул чернокожий гном. — Вот была бы штука! Посмотреть бы, как он окунется в грязь, цепляясь за кустарники, преследуемый собаками по пятам! Господи! Вот уж похохотал я тот раз, как мы ловили Молли! Я думал, право, что собаки разорвут ее раньше, чем мы успеем их отогнать. И теперь еще у нее есть следы этой попытки.

— И они останутся навсегда, — сказал Легри. — Теперь, Сэмбо, смотри в оба, и если этот негр задумает что–нибудь подобное, будь наготове.

— Уж пусть хозяин все мне предоставит, я не выпущу сокола! — возразил Сэмбо.

Разговор этот происходил в то время, когда Легри садился на лошадь, чтобы ехать в соседний город. Возвратившись вечером, он вздумал объехать поселок и посмотреть — все ли там в порядке.

Была чудная лунная ночь; изящные силуэты китайских деревьев ясно вырисовывались на лугу; в воздухе была такая торжественная тишина, что нарушить ее было бы святотатством. Подъехав ближе, Легри услышал пение псалма. Это было редкостью в его владениях; он остановился послушать. Приятный голос пел тенором:

Когда в небесах я увижу

Знамение Твоей благодати.

Душа моя освободится от страха

И мои слезы высохнут.

Пусть ад на меня ополчится —

Его я теперь не боюсь:

Я стану смеяться открыто

Над яростью зла сатаны!

Пусть заботы и горе меня подавляют,

Пусть устремятся потоки несчастий!

Недолго уж мне ждать осталось

Успокоения и счастья на небе.

— A–а, — сказал себе Легри, — вот о чем он думает! Терпеть не могу этих методистских гимнов! Слушай, ты, негр! — крикнул он, появляясь неожиданно перед Томом с поднятым хлыстом. — Я научу тебя кричать в то время, когда ты должен уже спать. Заткни свою старую глотку и ступай в свою конуру!

— Хорошо, хозяин, — сказал Том с радостной покорностью и встал.

Невозмутимость этого человека выводила Легри из себя. Он подъехал ближе и стал осыпать его голову и плечи градом ударов.

— Вот тебе, собака! Посмотрим, будешь ли ты по–прежнему доволен!

Но теперь удары падали лишь на тело, а не на сердце, как прежде.

Том покорно стоял перед ним, но Легри не мог скрыть от себя, что его власть над невольником исчезла.

Когда Том скрылся в свою хижину и хозяин его вскочил на лошадь, яркий свет, как молния, озарил ум Легри, — проблеск совести в развращенной и мрачной душе. Он понял, что Сам Бог стоял между ним и его жертвой, и стал кощунствовать. Этот покорный и терпеливый человек, которого не смущали ни оскорбления, ни угрозы, ни удары, ни жестокости, возбудил в душе своего преследователя те же чувства, какие пробудил Христос в душе бесноватого, говорившего ему: «Что тебе до нас, Иисус Назарянин? Зачем пришел Ты мучить нас раньше времени?»[49].

Сердце Тома было переполнено состраданием и сочувствием к окружавшим его несчастным. Его личное горе как бы прекратилось, и он страстно желал облегчить страдания других, поделившись с ними сокровищами мира и радости, которыми он был проникнут. Правда, случаи для этого представлялись редко, но, по дороге в поля или возвращаясь оттуда, а иногда во время работы, он находил случай протянуть руку помощи этим усталым и угнетенным существам. Сначала эти несчастные создания, замученные и отупевшие от лишений и дурного обращения, с трудом понимали его, но проходили недели и месяцы, и сочувствие Тома затронуло, наконец, в этих омертвелых сердцах струны, бывшие до того времени безмолвными. Незаметно и постепенно этот странный человек, терпеливый и молчаливый, который всегда был готов принять на себя тяготу другого и не просил ни у кого помощи, являлся последним, когда раздавали провизию, и брал самую меньшую часть, но всегда первый разделял свою с неимущими, который уступал в холодные ночи свое рваное одеяло дрожавшей от лихорадки женщине, наполнял в полях корзину слабого, страшно рискуя, что в его собственной не хватит веса, и который на беспрестанные преследования грубого тирана никогда не присоединялся к проклятиям и брани других, — этот человек приобрел под конец над ними необычайное влияние.

Когда горячая работа в полях кончилась и невольники могли отдыхать по воскресеньям, многие собирались вокруг него слушать, как он говорит об Иисусе. Они охотно стали бы петь и молиться вместе, но Легри не позволял этого; много раз разгонял он их, осыпая проклятиями и самыми грубыми ругательствами; вследствие этого евангельские истины от Тома должны были передаваться через одного другому. Кто может описать простодушную радость несчастных отверженцев, для которых жизнь была лишь тяжким путешествием к неизвестной темной цели, когда они услышали о Божественном Искупителе и о небесном жилище? Миссионеры утверждают, что ни одно племя в мире не воспринимает с такой искренней готовностью Евангелие, как негры. Доверчивость и кроткая вера, которой они ищут, свойственна им более, чем другим, и часто среди них можно было видеть, как зерно истины, упавшее случайно в наиболее невежественные сердца, приносило плоды, изобилие которых могло бы устыдить тех, кто обладает более высоким просвещением.

Бедная мулатка, совсем было утратившая веру благодаря оскорблениям и жестокостям, воспрянула духом под влиянием гимнов и Евангелия, которые нашептывал ей смиренный миссионер, идя в поле и возвращаясь оттуда; это кроткое милосердие успокоительно действовало на заблудшую, измученную душу Касси.

Доведенная до отчаяния, почти до безумия жестокими жизненными мучениями, Касси часто думала о часе возмездия, когда она сама отомстит своему мучителю за все несправедливости и жестокости, которым она была свидетельницей и жертвой.

Раз ночью, когда в хижине Тома все уже спали, он проснулся и увидел лицо Касси в отверстие между бревнами, служившее окном этой хижине. Знаком она подозвала его к себе.

Том вышел; было около двух часов ночи; луна еще светила, и Том мог видеть, как странно и дико блестели черные глаза Касси, совершенно не похоже на обычное ее выражение неподвижности и отчаяния.

— Поди сюда, Том, отец мой, — говорила она, вкладывая в его руку свою маленькую ручку и увлекая его с такой силой, как будто эта рука была из стали, — пойдем, я хочу рассказать тебе новость.

— Что такое, мисс Касси? — тревожно спросил Том.

— Том, не хочешь ли ты получить свободу?

— Я получу ее, миссис, когда это будет угодно Богу.

— Да, но ты можешь освободиться в эту ночь, — энергично сказала Касси. — Иди за мной.

Том колебался.

— Пойдем, — продолжала она тихо, глядя на него своими черными глазами, — пойдем со мной: он крепко спит сегодня. Я положила кой-чего в его пунш, чтобы помешать ему проснуться слишком рано; жаль, — мало, а то я не стала бы тебя звать. Идем, задние ворота открыты; я приготовила топор, открыла дверь его комнаты и покажу тебе дорогу. Я сделала бы это сама, но мои руки слишком слабы… Идем!

— Ни за что на свете, мисс Касси, — сказал Том твердо, останавливаясь и удерживая ее, тогда как она тянула его вперед.

— Но подумай обо всех этих несчастных. Мы могли бы возвратить им свободу; мы убежим в болота, на какой-нибудь остров, и будем жить свободно. Это уже бывало, мне говорили; всякая жизнь лучше этой.

— Нет, сказал Том с твердостью, — нет. Никогда грех не приводил к добру. Я скорее отрежу себе правую руку.

— Ну, хорошо же! Я сделаю это сама.

— О, мисс Касси! — воскликнул Том, бросаясь к ней. — Ради Спасителя, умершего за нас, не продавайте своей драгоценной души дьяволу; ничего, кроме зла, из этого не выйдет. Бог не призвал нас для мести, мы должны страдать в ожидании освобождения.

— Ждать? — вскричала Касси. — Разве я не ждала? Разве голова моя не помутилась совершенно? Разве я не могу устать от ожидания? Каким страданиям не подвергал он сотни этих несчастных? Разве он не упивался нашей кровью? Меня зовут! Эти несчастные меня зовут! Его час настал, и я пролью всю кровь его сердца!

— Нет, нет, нет, — повторил Том, овладев ее судорожно сжатыми руками, — нет, бедная, слепая душа, вы этого не сделаете! Наш кроткий Спаситель проливал только Свою собственную кровь, и Он пролил ее за Своих врагов. Господи, научи нас следовать Твоему примеру и любить наших врагов!

— Любить! — повторила Касси. — Любить таких врагов! Душа и тело возмущаются от этой мысли!

— Да, миссис, это правда. Но Бог дает нам силу, и в этом наша победа. Когда никто не может помешать нам любить и молиться за всех, битва кончена и победа за нами. Да будет благословен Бог!

Этот чернокожий человек говорил глухим от волнения голосом; его полные слез глаза были устремлены к небу.

Вот твоя победа, африканская раса! Ты — последняя среди избранных наций, призванная для тернового венца, для кровавого пота, для предсмертных мук на кресте! За твои страдания ты будешь царствовать со Христом, когда Его Царство водворится на земле.

Глубокий энтузиазм Тома, мягкость его голоса, его слезы падали освежающей росой на ожесточенную душу бедной женщины. Мрачный огонь в ее глазах угас и сменился более кротким выражением; она опустила глаза, и Том почувствовал, как разжались ее пальцы.

— Разве я не говорила тебе, что злые духи меня преследуют? Отец мой! Я не могу молиться; хотела бы, но не молилась с того дня, когда продали моих детей. То, что ты говоришь — правда, но, когда я пробую молиться, у меня ничего не выходит; я могу только ненавидеть и проклинать.

— Бедная душа! — произнес Том с состраданием. — Сатана хочет овладеть тобою и колеблет тебя, как былинку в поле. Я молюсь за тебя. О, мисс Касси, обратитесь к Иисусу Христу! Разве Он не приходил исцелять разбитые сердца и успокаивать неутешных?

Касси молчала; крупные слезы падали из ее опущенных глаз.

— Касси, — начал Том нерешительно, пристально глядя на нее, — нельзя ли вам уйти отсюда? Если это возможно, я советовал бы вам бежать, вам и Эммелине, но не проливать при этом крови.

— И ты пойдешь с нами, отец мой?

— Нет. Раньше я сделал бы это, но Господь поручил мне этих несчастных. Я останусь с ними и понесу мой крест до конца. Вы — другое дело; для вас это место — опасная западня: это больше, чем вы можете вынести. Вам лучше уйти, если можете.

— Я уйду только в могилу, — сказала Касси, — у каждого животного, у каждой птицы есть свое гнездо или своя берлога; у змей и крокодилов есть место, где они могут отдыхать спокойно, но у нас нет приюта. В глубине болот, в самых мрачных местах нас будут преследовать собаки и найдут нас. Все и вся против нас, даже животные… Куда бежать?

Том молчал, наконец, он произнес:

— Тот, Кто спас Даниила во рве львином и отроков в огненной печи, Кто ходил по водам и повелевал ветрами — Тот вечно жив; Он вас освободит, я верю в это. Попробуйте, я буду молиться за вас всеми силами души.

Вследствие какого-то странного свойства человеческого ума, мысль, долгое время казавшаяся нам невыполнимой и совершенно нами оставленная, как бесполезный камень, вдруг начинает сверкать неожиданным светом, словно драгоценный алмаз.

Касси нередко проводила целые часы, обдумывая планы бегства, от которых потом отказывалась, как от невыполнимых, но в эту минуту самый простой и вполне осуществимый план во всех подробностях зародился в ее уме, и к ней снова вернулась надежда.

— Я попробую, отец мой! — воскликнула она вдруг.

— Аминь! Да поможет вам Бог!