Нельзя представить себе создания более удру­ченного и подавленного, чем Элиза, когда она удалялась от хижины дяди Тома.

Мысль о страданиях и опасностях, угрожав­ших ее мужу, гибели, которой подвергался ее ребенок, сме­шивались в ее душе с гнетущим и смутным чувством страха за будущее, которому она подвергалась, покидая единствен­ный приют, какой знала, и отказываясь от покровительства любимой и уважаемой госпожи. Она прощалась со всем зна­комым — и места, где она выросла, деревья, под которыми играла, рощи, где, в самые счастливые дни, она провела столько вечеров, гуляя вместе со своим молодым мужем, — все, что она могла заметить в эту ясную и холодную звездную ночь, казалось, упрекало ее и удивлялось — как она могла уйти отсюда.

Но сильнее всех других чувств говорила в ней материнская любовь, доходившая до безумия ввиду близости страшной опасности. Ребенок был уже достаточно велик, чтобы идти рядом с матерью, и при обыкновенных обстоятельствах она вела бы его за руку; но теперь одна мысль выпустить его из своих рук заставляла ее содрогаться, и она продолжала бы­стро идти, судорожно прижимая его к своей груди.

Мерзлая земля хрустела под ногами, и звук этот заставлял ее вздрагивать; трепещущий от ветра лист, мелькнувшая тень заставляли кровь приливать к сердцу и ускоряли ее шаги. Она удивлялась силе, какая проявлялась в ней, так как сын казал­ся ей не тяжелее пера, и каждый прилив страха как будто увеличивал сверхъестественный порыв, который нес ее, меж­ду тем как с бледных губ ее срывалась в виде частых вос­клицаний молитва к Небесному Покровителю:

— Господи, помоги!.. Господи! спаси меня!..

Если бы это был ваш Гарри или Уилли, любезная чита­тельница, которого завтра утром должен был отнять у вас грубый торговец, если бы вы собственными глазами видели этого человека, если бы вы сами слышали, что условие за­ключено и подписано, и если бы у вас было времени только между полуночью и утром, чтобы убежать, — с какой ско­ростью вы могли бы идти? Сколько миль сделали бы вы в эти немногие часы с ребенком на руках, положившим сонную головку вам на плечо и доверчиво обнимающим нежными ручонками вашу шею?

Ребенок спал. Сначала новизна и страх мешали его сну; но мать так торопливо унимала даже звук его дыхания и так часто повторяла ему, что если он будет сидеть тихо, то она спасет его, что он спокойно прижался к ее шее и заговаривал только тогда, когда чувствовал, что начинает дремать.

— Мама, я не должен спать? Не правда ли?

— Ничего, мой милый, спи, если хочешь.

— Мамочка, если я засну, ты меня не отдашь?

— Нет, Бог поможет мне, — говорила мать, бледная, и ее большие глаза сверкали еще ярче.

— Это правда, мамочка?

— Да, правда,— повторила мать голосом, заставившим ее задрожать, так как он показался ей исходившим от посто­роннего ей духа; и мальчик уронил свою отяжелевшую голов­ку на плечо матери и вскоре заснул. Как возбуждало ее бо­дрость и мужество мягкое прикосновение этих теплых ручек н нежное дыхание, которое она ощущала на своей шее! Ка­ждое движение доверчиво спящего малютки служило как бы электрическим импульсом, сообщавшим ей новую силу. Как прекрасно это превосходство духа над телом, которое на время может сделать мышцы и нервы непреодолимыми, придать мускулам твердость стали и даже преобразить слабого в силь­ного? Границы фермы, роща и лесок пронеслись перед нею, как в вихре; проходя одно за другим знакомые ей места, она шла без остановки, и первые лучи утренней зари застали ее далеко от всех знакомых мест на большой дороге.

Она часто ездила со своей госпожой в гости к некоторым семьям в деревушке Т., близ реки Огайо, и дорогу она знала хорошо. Эта деревня и большая река, через которую она на­деялась переправиться, были крайним пределом плана ее бег­ства; далее она могла надеяться только на Бога.

Когда на дороге стали попадаться экипажи, она с проницательностью, свойственной состоянию возбуждения, замети­ла, что ее торопливая ходьба и расстроенный вид могут об­ратить на себя внимание и возбудить подозрения. Она спустила ребенка на землю и, поправив свою одежду, снова пошла настолько быстро, чтобы не обращать на себя внима­ния. В маленький узелок она не забыла положить несколько пирожков и яблок, которыми пользовалась, чтобы возбудить бодрость в ребенке, бросая перед ним, на некотором рассто­янии, яблоки и заставляя его бежать за ними. Эта часто повторявшаяся хитрость помогла им легко пройти около по­лумили. Вскоре они вошли в густой лес, через который журча протекал чистый ручей. Так как ребенок просил есть и пить, она села с ним около большого камня, выступавшего между ними и дорогой, и дала мальчику позавтракать, развязав свои небольшие запасы. Ребенок удивился и огорчился, что сама она не хотела есть, и, обнимая руками ее шею, пытался впих­нуть ей в рот кусок пирога; но ей казалось, что спазма в горле задушит ее.

— Нет, нет, Гарри, мой милый! мама не может есть, пока ты не будешь в безопасности. Мы должны идти, идти до тех пор, пока не достигнем реки.

И она снова торопливо пошла по дороге, стараясь идти спокойным, размеренным шагом.

Места, где ее знали лично, остались далеко позади, за несколько миль. Впрочем, она думала, что, если бы ей и встретился кто-нибудь из знакомых, добрая слава Шелби делала невозможным предположение, что она беглянка. К тому же лица ее и ребенка были достаточно светлого цвета, и им легче было избегнуть подозрения.

Успокоенная этой надеждой, она остановилась около по­лудня возле красивой фермы, чтобы отдохнуть там и купить какой-нибудь пищи для себя и ребенка; по мере того как расстояние уменьшало опасность, необыкновенное напряже­ние ее нервов ослабевало, и она чувствовала себя истомленной усталостью и голодом.

Хозяйка фермы, приветливая и добрая женщина, была не прочь с кем-нибудь поговорить и сразу поверила рассказан­ной Элизой истории, будто она предприняла маленькое путе­шествие, чтобы провести неделю у своих друзей, — что, в глубине души, она считала правдой.

За час до заката солнца она вошла в деревню Т. на Огайо, измученная, с разбитыми ногами, но еще полная му­жества. Первый взгляд ее был на реку, которая, подобно Иордану, лежала между нею и обетованной землей свободы на той стороне реки.

Была ранняя весна, и река вздулась и бурлила; большие глыбы плавучего льда тяжело двигались среди мутной воды. Вследствие особой формы кентуккийского берега, мысом вда­ющегося в Огайо, в этом месте было большое скопление льда. Узкий канал, образуемый рекою, был наполнен нагромоздив­шимися льдинами, образуя нечто вроде плавающего парома, покрывавшего всю поверхность реки и достигавшего берега Кентукки.

Элиза остановилась на минуту посмотреть на эту мало благоприятствовавшую ей картину, так как тотчас поняла, что движение парома было приостановлено; тогда она решила пойти в маленькую гостиницу, чтобы собрать некоторые све­дения.

Хозяйка гостиницы, поглощенная хлопотами около плиты для приготовления ужина, обернулась, не выпуская вилки, которую держала в руке, когда услышала нежный и жалобный голос Элизы.

— Что такое? — спросила она.

— Нет ли здесь парома или лодки, на которой перево­зят в Б.?

— Нет, — сказала женщина, — теперь лодки не ходят.

Беспокойный и огорченный вид Элизы поразил говорив­шую с ней женщину, которая прибавила с любопытством:

— Мне кажется, вы хотели бы переехать реку? У вас, верно, есть больной? Вы чрезвычайно встревожены.

— Мой ребенок в большой опасности, — сказала Эли­за, — я об этом узнала только прошлую ночь и пришла сегодня издалека, в надежде переплыть на пароме.

— Какое, право, несчастье! — воскликнула женщина, в которой проснулось чувство матери. — Я вполне разделяю ваше горе. — И, подойдя к окну, она закричала в сторону какого-то маленького строения позади двора: — Соломон!

Человек в кожаном переднике и с очень грязными рука­ми, появился в дверях.

— Не знаешь ли, Сол, — спросила женщина, — тот человек повезет вечером бочонки?

— Он сказал, что попробует, если только это будет воз­можно, — ответил Соломон.

— Да, — сказала хозяйка гостиницы Элизе, — сосед сегодня ночью хочет переправить через реку товар; он придет сюда ужинать; вам всего лучше посидеть здесь и подождать его. Какой милый мальчик! — прибавила она, подавая пиро­жок Гарри.

Но ребенок, совершенно обессиленный усталостью, пла­кал горькими слезами.

— Бедный крошка! Он не привык много ходить, а мы шли так скоро! — сказала Элиза.

— Вот что, уложите его спать, — сказала женщина, от­воряя дверь в маленькую спальню, где стояла удобная кро­вать.

Элиза положила усталого ребенка и держала его ручки в своих до тех пор, пока он не заснул. Ей самой нечего было думать об отдыхе. Мысль о преследователях пронизывала ее огнем, побуждая бежать; сгорая от нетерпения, она подолгу останавливалась взглядом на мутных и вздутых волнах, ка­тившихся между нею и свободой.

Но оставим ее на некоторое время и посмотрим, что де­лали ее преследователи.

Миссис Шелби обещала, что обед будет подан скоро; но, очевидно, в этом случае, как и всегда, чтобы условиться, надо привлечь к участию других. И хотя приказание было сделано, как следует, что Гейли слышал собственными ушами, и, по крайней мере, полдюжины молодых вестников передали его тетушке Хлое, эта важная особа, тряся головой с недоволь­ным видом, продолжала свои действия с совершенно непри­вычной для нее медлительностью и неловкостью.

По какой-то особой причине вся прислуга дома, по-види­мому, полагала, что госпожа не будет сердиться за промед­ление. Каким-то чудом непрерывное стечение несчастных об­стоятельств каждую минуту тормозило дело. Неловкий поваренок каким-то образом пролил соус; понадобилось вре­мя для изготовления нового соуса, со всем старанием и по всем правилам. Тетушка Хлоя наблюдала за приготовления­ми с беспощадной аккуратностью и на делаемые ей внушения об ускорении дела отвечала коротко, что она «не из таких, которые отпускают на стол дурно проваренный соус, хотя бы и для того, чтобы помочь кому бы то ни было в успешной поимке». Один из слуг упал с кувшином воды, который нес к столу, и должен был снова идти к колодцу; немного спустя другой уронил на пол все масло. Время от времени в кухне слышались насмешки, когда кто-нибудь рассказывал, что мистер Гейли очень недоволен, что он не может усидеть на местеи то и дело переходит от окна к окну или выходит в сени.

— Так ему и нужно, — с негодованием говорила тетуш­ка Хлоя. — Когда-нибудь ему будет еще хуже, если он не исправится; Господь призовет его и в свою очередь; с каким-то лицом он явится к Нему!

— Наверно он пойдет в ад, — сказал маленький Джейк.

— И поделом ему будет, — прибавила тетушка Хлоя с угрожающим видом. — Он разбил много-много сердец, — это я вам говорю, — продолжала она, поднимая руку, воо­руженную вилкой. — Об этом масса Джордж читал нам в книге Откровение[6]. Души их взывают к престолу Божьему, они взывают к Господу об отмщении, и скоро Господь их услышит. Да, Он их услышит!

Тетушку Хлою, как особу уважаемую в кухне, слушали с почтением, и вместо того, чтобы подавать обед, прислуга пре­спокойно болтала с нею и выслушивала ее замечания.

— Такие люди вечно будут гореть, не правда ли? — говорил Энди.

— Хотел бы я на это посмотреть, право! — заметил ма­ленький Джейк.

— Дети! — услышали они голос, заставивший всех вздрогнуть.

Это был дядя Том, только что вошедший и слышавший их последние слова.

— Дети! Я боюсь, что вы не знаете хорошенько сами того, что говорите! Вечно — это страшное слово! Ужасно подумать об этом. И вы не должны желать этого ни одному человеческому существу.

— Мы этого желаем только для торговцев душами, — сказал Энди. — Всякий невольно пожелает им этого. Они ужасные злодеи!

— И сама природа негодует на них, — продолжала те­тушка Хлоя. — Разве они не отрывают младенца от груди матери, чтобы его продать? А маленьких детей, которые кри­чат, уцепившись за ее платье, разве не берут силой, чтобы торговать ими? Разве они не разлучают мужей и жен? — прибавила она, заплакав. — Ведь это все равно, что отнять у них жизнь! И разве это причиняет им хоть малейшее беспокойство? Разве они после не пьют, не курят и не делают все, что им угодно, как ни в чем не бывало? Создатель, если их и черт не возьмет, на что они годятся?

Тетушка Хлоя закрыла лицо передником и зарыдала не на шутку.

— Молитесь за гонящих вас[7], — возразил дядя Том. — Вот что говорит святая Книга.

— Молиться за них! — сказала тетушка Хлоя. — Это жестоко! Я не могу за них молиться!

— Это натура, Хлоя, а натура сильна, — сказал Том, — но милость Создателя еще сильнее; кроме того, по­думай, в каком ужасном состоянии должна быть душа чело­века, который может делать подобные вещи. Ты должна бы благодарить Бога за то, что ты не такая, как он, Хлоя. Я предпочел бы тысячу раз быть проданным, чем иметь на совести все, что сделал этот несчастный.

— И я также, — сказал Джейк. — Создатель, это было бы для нас слишком тяжело, так ведь, Энди?

— Энди пожал плечами и одобрительно проворчал что-то.

— Я доволен, что хозяин не выехал сегодня утром, как хотел, — сказал Том, — это причинило бы мне больше пе­чали, чем быть проданным. Может быть, для него это было обыкновенным делом; этот образ действия показался бы мне более жестоким, мне, который знал его еще ребенком. Но я видел его и понемногу начинаю чувствовать себя примирен­ным с волею Создателя. Так как хозяин не мог поступить иначе, он хорошо сделал; но я опасаюсь, что здесь дела пойдут не особенно хорошо, когда я уеду. Нельзя ожидать, что кто-нибудь будет заботиться обо всем, как это делал я, и следить за каждой вещью до конца. У других хорошие желания, но они слишком небрежны; вот что меня беспокоит.

В это время послышался звонок, и Тома позвали в гостиную.

— Том, — ласково сказал ему его господин, — знай, что я обещал мистеру уплатить тысячу долларов убытка, если ты не будешь на месте, когда он тебя потребует. Теперь он занялся другими делами, и ты можешь располагать днем. Иди, куда тебе угодно, мой милый.

— Благодарю вас, хозяин, — сказал Том.

— Только помни, — прибавил торговец, — не сыграй шутки со своим господином, потому что, если ты не будешь на месте, я не прощу ему ни одного цента. Если б он послу­шал меня, то не доверял бы ни одному из вас. Все вы скольз­ки, как угри.

— Хозяин, — сказал Том, выпрямляясь, — мне было ровно восемь лет, когда моя покойная госпожа передала мне вас на руки, а вам тогда был только год. «Том, — сказала она, — вот твой молодой господин, заботься о нем». А те­перь, хозяин, разве когда-нибудь я не держал своего слова или разве я вам прекословил в чем бы то ни было, особенно с тех пор, как я сделался христианином?

— Мистер Шелби не мог сдержать своего волнения, и слезы выступили у него на глазах.

— Милый мой, — сказал он, — видит Бог, что ты го­воришь правду, и, если бы это от меня только зависело, никто на свете не мог бы купить тебя.

— И так же верно, как то, что я христианка, — сказала миссис Шелби, — ты будешь выкуплен, как только я буду в состоянии собрать необходимую для этого сумму… Сэр, — обратилась она к Гейли, — соберите точные сведения о том, кто купит его, и сообщите мне.

— Извольте, — сказал торговец, — кроме того, я могу привести его через год и с небольшой надбавкой перепродать вам.

— Тогда я куплю его, и это будет не без выгоды для вас, — сказала миссис Шелби.

— Отлично, — возразил Гейли, — мне все равно — продавать ли их вверху или внизу по течению реки, лишь бы делать хорошие дела! Я только желаю зарабатывать себе на хлеб; но ведь это всем нужно, я полагаю.

Мистер и миссис Шелби были утомлены и оскорблены нахальной фамильярностью Гейли, но в то же время понимали необходимость сдерживаться. Чем более он выказывал себя скаредным и безжалостным, тем более миссис Шелби боя­лась, что ему удастся погоня за Элизой; и она расточала все свои женские хитрости, чтобы удержать его. Она мило улы­балась, соглашалась с ним, дружески болтала и употребляла все усилия, чтобы он не заметил, как проходило время.

В два часа Сэм и Энди привели лошадей — по-видимому, освеженных и окрепших после утренней тревоги.

Сэм был тут же, возбужденный обедом, с большим запа­сом рвения и льстивой услужливости. Когда приблизился Гейли, он начал рассуждать цветистым слогом о непременном успехе поездки, которую они предпринимали, и на этот раз не на шутку.

— Я полагаю, что у твоего хозяина нет собак? — сказал озабоченно Гейли, готовясь сесть на лошадь.

— Собак? — ответил Сэм с торжеством. — У нас их много. У нас есть Бруно — гончая собака!.. Потом почти у всех нас, негров, есть собаки разных пород.

— Фу, — сказал Гейли, прибавив что-то по поводу со­бак, на что Сэм пробормотал:

— Я, право, не вижу, к чему же… проклинать этих жи­вотных!

— Но я почти уверен, что у твоего хозяина нет собак для преследования негров.

Сэм отлично понимал желание торговца, но сохранял вид полнейшей простоты.

— У наших собак прекрасное чутье; они хорошей породы, хотя и никогда не употреблялись на дело. Во всяком случае, это славные собаки, способные на все, если вы их пустите в ход… Сюда, Бруно! — крикнул он, свистнув тяжеловесного ньюфаундленда, который суетливо бросился к нему.

— Пусть его повесят, — сказал Гейли, влезая на ло­шадь. — Ну! Живо!

— Сэм повиновался; но, прыгая в седло, ему удалось ловко пощекотать Энди. Тот разразился смехом к великому него­дованию Гейли, который вытянул его ударом хлыста.

— Ты меня удивляешь, Энди, — сказал Сэм с непоколебимой важностью, — это серьезное дело, Энди; ты так не поможешь хозяину.

— Я поеду прямой дорогой к реке, — решительно сказал Гейли, когда они прибыли к границе имения, — я знаю их повадку: все они стараются туда попасть.

— Конечно, — сказал Сэм, — это хорошая мысль; мас­са Гейли умеет в каждой вещи ухватить самую суть. К реке две дороги, проселочная и большая. Какую изберет хозяин?

— Энди посмотрел простодушно на Сэма, удивленный новы­ми географическими сведениями, но поспешил горячо под­твердить его уверение.

— По-моему, — сказал Сэм, — Элиза избрала просе­лочную дорогу, как менее людную.

— Хотя Гейли был старой и подозрительной лисицей, но в данном случае мнение Сэма показалось ему убедительным.

— Если бы оба вы не были проклятыми лгунами… — сказал он, задумчиво останавливаясь, чтобы поразмыслить с минуту.

Серьезный тон, которым он произнес эти слова, чрезвы­чайно рассмешил Энди; он немного отступил назад и до того затрясся от смеха, что, казалось, каждую минуту мог упасть с лошади, тогда как лицо Сэма непоколебимо сохраняло пол­ную важность.

— Само собой, — сказал Сэм, — хозяин может делать, что ему угодно; он может избрать прямую дорогу, если она ему больше нравится; для нас это все равно. Теперь, чем я более об этом думаю, тем более убеждаюсь, что решительно надо избрать прямую дорогу.

— Она, действительно, избрала менее людную доро­гу, — сказал Гейли, громко обдумывая и не обращая внима­ния на замечание Сэма.

— Об этом ничего нельзя сказать, — заметил Сэм, — женщины причудливы. Они никогда не поступят так, как можно предположить, а всегда наоборот. Женщины от при­роды противоречивы, и если вы думаете, что они пошли по одной дороге, то вы наверняка сделаете лучше, если пойдете по другой: там вы непременно найдете их. Следовательно, если, по моему мнению, Элиза избрала окольную дорогу, то, я думаю, мы лучше сделаем, выбрав прямую.

Этот глубокомысленный взгляд на женский пол, по-види­мому, не особенно расположил Гейли избрать прямую дорогу; он объявил, что решительно поедет по другой, и спросил Сэма, где она начинается.

— Еще немножко подальше, — сказал Сэм, подмигнув в сторону Энди, и важно прибавил: — Но я обдумал дело и вижу ясно, что мы не должны избирать этой дороги. Я ее совсем не знаю; она очень глухая, и мы можем заблудиться. Тогда один Бог знает, куда мы придем!

— Тем не менее, — сказал Гейли, — я поеду по этой дороге. Теперь я еще припоминаю… я, кажется, слышал, что дорога перегорожена около реки, не правда ли Энди?

Энди не был в этом уверен: он только слышал о дороге, но никогда не ездил по ней сам. Короче, он не был вполне уверен в этом. Гейли, привыкший угадывать вероятность большей или меньшей лжи, решил заранее в пользу просело­чной дороги. Он думал, что Сэм, говоря в первый раз о проселочной дороге, неосторожно проговорился и что его уси­ленные старания потом отклонить его от этого были только ложью, придуманной в пользу беглянки. Итак, когда Сэм указал дорогу, Гейли поспешно двинулся по ней в сопровож­дении его и Энди.

Дорога, о которой идет речь, вела когда-то к реке, но была давно заброшена благодаря новой дороге, покрытой щеб­нем. По ней можно было ехать свободно на расстоянии часа езды, а дальше она была перегорожена поперек различными постройками и заборами. Сэм это отлично знал; впрочем, дорога эта была закрыта так давно, что Энди никогда не слышал об ее существовании. Он ехал теперь, с покорным видом, бормоча время от времени, что это отвратительная дорога, которая испортит ноги Джерри.

— Намотай себе на ус, — сказал Гейли, — я тебя знаю; ты не заставишь меня повернуть отсюда, несмотря на всю твою брань. Замолчи же!

Хозяин может ехать по какой хочет дороге, — сказал Сэм с жалкой покорностью. Затем он подмигнул еще более значительно Энди, веселость которого была теперь близка к взрыву. Сэм был очень оживлен и хвастал, что у него про­ницательное зрение. Иногда он издавал восклицания, уверяя, что замечает женский чепчик вдали на пригорке, или обра­щался к Энди с вопросом — не Элиза ли это видна там в низине? Он всегда произносил эти восклицания на каком-нибудь неудобном месте дороги, где ускоренное движение было невозможно, заставляя таким образом Гейли беспре­рывно волноваться.

После часовой езды всадники быстро и беспорядочно въе­хали на задний двор большой мызы. Никого не было видно; все были заняты в поле; но, так как дорогу заграждала ог­ромная рига, было очевидно, что их путь в этом направлении должен был здесь окончиться.

— Что я говорил хозяину? — сказал Сэм с видом угне­тенной невинности. — Как же может чужой господин знать дороги лучше местных жителей, которые здесь родились и выросли?

— Мошенник, — сказал Гейли, — ты все это знал!

— Разве я вам не говорил, что знал это, а вы мне не поверили! Я вам говорил, хозяин, что дорога закрыта и пе­регорожена и что мы едва ли по ней пройдем. Энди слышал это.

Все это было неоспоримо верно, и несчастному оставалось только скрыть свой гнев с возможным для него снисхожде­нием. Все трое повернули вправо и направились к большой дороге.

Вследствие различных замедлений прошло приблизитель­но три четверти часа, как Элиза уложила спать своего ребен­ка в деревенской харчевне, когда к ней подъехали наши путники. Элиза спокойно стояла у окна, смотря в другую сторону; ее заметил проницательный взгляд Сэма; Гейли и Энди находились в нескольких шагах позади. В эту критиче­скую минуту Сэму удалось как бы нечаянно уронить шляпу, и он испустил громкое и многозначительное восклицание; это заставило Элизу вздрогнуть, и она быстро отступила на­зад. Всадники пронеслись мимо окна, направляясь к входной двери.

В эту минуту Элиза жила тысячью жизней. Из комнаты был боковой выход к реке. Она схватила ребенка и быстро сбежала с лестницы. Гейли видел, как она промелькнула с быстротой молнии и спустилась с берега; спрыгнув с лошади, он громко крикнул Сэма и Энди и кинулся за нею, как собака за оленем. В эту ужасную минуту ноги Элизы, казалось, едва касались земли, и в один миг она была у края воды. Они скоро настигли ее. Тогда, подкрепляемая силой, какую Бог дает одним только отчаявшимся, она с диким криком, боль­шим прыжком перескочила через мутный поток у берега на льдину. Этот невероятный прыжок мог быть совершен только в состоянии отчаяния или безумия; Гейли, Сэм и Энди ин­стинктивно вскрикнули, подняв руки к небу.

Громадная зеленая льдина, на которую она попала, погру­жалась и трещала от ее тяжести; но она не остановилась ни на минуту… Испуская бессвязные крики, с отчаянной энер­гией она прыгала с одной льдины на другую, спотыкаясь, перескакивая, скользя и снова кидаясь вперед. Башмаки ее свалились, чулки спустились с ног, кровь отмечала каждый ее шаг, — но она ничего не видела, ничего не чувствовала, пока смутно, точно во сне, не увидела берега Огайо и чело­века, который помог ей взобраться на него…

— Ты храбрая женщина, кто бы ты ни была! — прого­ворил этот человек.

Элиза узнала голос и черты владельца фермы, находив­шейся недалеко от имения мистера Шелби.

— О, мистер Симз! Спасите меня, спасите, спрячьте! — говорила Элиза.

— Что это значит? — спросил он. — Мне кажется, это женщина от Шелби?

—Этот маленький мальчик — мой ребенок… Он продал его… Там его хозяин, — прибавила она, указывая на кентуккийский берег. — О, мистер Симз, у вас тоже есть малень­кий сын!

— Да, есть, — сказал он, грубо, но ласково поднимая Элизу по крутому берегу. — Кроме того, ты очень смелая женщина!

Когда они достигли берега, фермер остановился.

— Я очень рад сделать что-нибудь для тебя, но не знаю, куда тебя спрятать. Лучший совет, который я могу тебе дать, идти туда, — сказал он, указывая на большой белый дом, находившийся в стороне от других, поодаль от главной улицы деревни. — Иди туда; это — добрые люди. Там ты будешь вне опасности, и они тебе помогут. Они привыкли к подоб­ного рода вещам.

— Да благословит вас Бог! — вскричала Элиза от глу­бины сердца.

— Не будем об этом более говорить! Не будем! — ска­зал он. — Это пустяки!

— И… вы, конечно, сэр, никому ничего не скажете?

— Тьфу пропасть! За кого же ты меня принимаешь? Ко­нечно, нет! — возразил он. — Ну, а теперь ступай туда, как честная и разумная женщина, ты заслужила свободу, и ты будешь ее иметь!

Элиза прижала ребенка к груди и пошла твердым и бы­стрым шагом. Фермер стоял и смотрел ей вслед.

«Пожалуй, Шелби найдет, что я поступил не как хо­роший сосед, но кто же сделал бы иначе? Если ему попадется одна из моих невольниц в том же положении, пусть он воз­даст мне тем же! Я никогда не в состоянии видеть человека в борьбе, трепещущего, напрягающего все силы, чтобы выйти из беды, преследуемого собаками, и отвернуться от него; кро­ме того, я не вижу, чего ради я буду охотиться на человека ради других».

Так говорил этот невежественный кентуккиец. Он нико­гда не изучал обязанностей, налагаемых конституцией, и вследствие того непроизвольно поступал, как христианин, че­го не случилось бы, если бы он обладал высшим обществен­ным положением и образованием.

Гейли оставался ошеломленным зрителем этой сцены, по­ка Элиза не исчезла на противоположном берегу; тогда он бросил испытующий взгляд на Сэма и Энди.

— Это ловко было сделано, — проговорил Сэм.

— В этой женщине сидят семь дьяволов, как мне кажется,— сказал Гейли, — она прыгала, точно дикая кошка.

— Теперь, — сказал Сэм, почесывая голову, — я наде­юсь, что хозяин извинит нас, если мы возвратимся по старой дороге; у меня, во всяком случае, не хватает смелости избрать другую… — И Сэм испустил звук, похожий на сдержанный хохот.

— Ты, кажется, смеешься! — сказал торговец с бешен­ством.

— Бог да благословит вас, хозяин, я не могу от этого удержаться, — сказал Сэм, давая волю своей веселости, так долго сдерживаемой. — У нее был такой смешной вид, когда она прыгала, бросалась, и лед трещал под ней!.. Боже мой! Как она бежала!..

И Энди, и Сэм продолжали хохотать до того, что слезы текли у них по щекам.

— Я вас заставлю иначе смеяться, — сказал Гейли, замахиваясь на них хлыстом.

Оба нагнулись, чтобы избежать удара, и с криком броси­лись от реки к своим лошадям. Они вскочили в седла, прежде чем он успел сесть на лошадь.

— До свидания, хозяин, — сказал Сэм с важностью. — Я думаю, миссис беспокоится о Джерри. Масса Гейли в нас более не нуждается. Кроме того, я думаю, миссис не удивит­ся, что мы не поехали по одному мосту с Лиззи.

И, шутливо ткнув кулаком в бок Энди, он пустил лошадь в галоп; Энди последовал за ним. Взрывы их смеха издалека доносились ветром.