Под вечер в доме квакеров замечалось некоторое волнение. Рахиль Хеллидэй спокойно двига­лась взад и вперед, выбирая из кладовой такие припасы, которые возможно меньше стеснили бы путешественников, уезжавших в эту ночь. Вечерние тени ложились к востоку; круглое красное солнце задумчиво стояло на горизонте, и лучи его бросали мягкий желтоватый свет в маленькую спальню, где сидел Джордж с женой. Он держал жену за руку, ребенок был у него на коленях. Оба смотрели задумчиво и серьезно, и следы слез виднелись на их щеках.

— Да, Элиза, — говорил Джордж, — я знаю, что ты говоришь правду. Ты очень добра и гораздо лучше меня; я постараюсь делать, как ты говоришь. Я попытаюсь действовать, как подобает свободному человеку, и чувствовать по-христиански. Всемогущему Богу известно, что у меня были хорошие намерения, что я старался поступать хорошо, когда все было против меня. Теперь я забуду прошлое, подавлю в себе все злые и горькие чувства; я буду читать Библию и учиться быть добрым человеком.

— А когда мы будем в Канаде, — сказала Элиза, — я стану помогать тебе. Я хорошая портниха, умею стирать и гладить; вместе мы можем заработать достаточно.

— Да, все пойдет хорошо, пока мы будем втроем. О, Элиза! Если бы эти люди знали только, какое счастье для человека чувствовать, что его жена и ребенок принадлежат ему! Меня часто удивляло, как это люди, имевшие право сказать себе: «Моя жена и мои дети принадлежат мне», — могли волноваться и заботиться о других вещах. Я чувствую себя богатым и сильным, хотя у нас ничего нет, кроме этих рук. Я чувствую, что мне не о чем больше просить Бога. Да, хотя я усиленно работал изо дня в день до двадцатипятилетнего возраста, у меня нет ни цента, ни крова, ни одного места на земле, которое я мог бы назвать своим, и все-таки, если они только оставят меня в покое, я буду доволен и благодарен им. Я буду работать и уплачивать твоим господам деньги за тебя и за сына. Что же касается моего старого хозяина, он вознаградил себя впятеро за то, что я ему стоил. Я ничего не должен ему.

— Но ведь опасность еще не миновала, — сказала Элиза, — мы еще не в Канаде!

— Это правда, но мне кажется, что я уже дышу свободным воздухом, и это придает мне силы.

В эту минуту в соседней комнате послышались голоса, чей-то серьезный разговор, и вскоре раздался стук в дверь. Элиза вздрогнула и тотчас отворила ее.

Вошел Симеон Хеллидэй вместе с другим квакером, которого он назвал Финеасом Флетчером. Финеас был высок и худ, с рыжими волосами и умным лицом. Он не походил на безмятежного, спокойного, застенчивого Симеона Хеллидэя; напротив, вновь пришедший отличался особой оживленностью и наружностью человека, который гордится своим знанием жизни и смотрит на все проницательным взглядом. Эти особенности представляли страшный контраст с его широкой шляпой и речью квакера.

— Наш друг Финеас узнал нечто важное для тебя и твоих товарищей, Джордж, — сказал Симеон, — ты хорошо сделаешь, если выслушаешь его.

— Да, узнал, — подтвердил Финеас, — и это доказывает, как полезно в иных местах спать только на одно ухо. Я всегда говорил это. Вчера вечером я остановился в маленькой глухой гостинице, в стороне от дороги. Ты помнишь этот дом, Симеон? Мы продавали там прошлый год яблоки толстой женщине с большими серьгами. Я устал от дальней дороги и, поужинав, растянулся в углу на куче мешков, накрывшись буйволовой шкурой, в ожидании, пока мне приготовят постель. И что же я мог сделать лучшего, как не заснуть тотчас же?

— Но только на одно ухо, Финеас? — спокойно спросил Симеон.

— Нет, я спал на оба уха в продолжение часа или двух, так как очень устал. Но когда я немного пришел в себя, то заметил, что в комнате было несколько человек, которые пили и болтали, сидя вокруг стола. Я сказал себе, что, прежде чем показаться им, было бы недурно узнать, о чем они говорят, в особенности когда я услышал, что они упоминают квакеров. «Итак, они, без сомнения, в доме квакеров», — сказал один из них. Тогда я стал слушать обоими ушами и узнал, что дело шло о вас. Я лежал и слушал, как они развивали свои планы. Молодой человек, говорили они, будет отослан в Кентукки к своему прежнему хозяину, который накажет его на славу, чтобы впредь отбить у негров охоту бегать. Что же касается его жены, то двое других рассчитывают отправить ее в Новый Орлеан, продать за свой счет и выручить, как они думают, шестьсот или восемьсот долларов; ребенка возвратят тому торговцу, который его купил. Джима и его мать решено было тоже отдать их хозяевам в Кентукки. Они говорили, что вместе с ними пойдут два констебля из ближайшего города и что молодую женщину придется представить в суд. Один из них — маленький человек с сладким голосом — обещал принять присягу, что она его собственность, добиться ее освобождения и взять ее с собою на Юг. Они с точностью знают дорогу, по которой мы пойдем сегодня ночью, и будут гнаться за нами. Их шесть или восемь человек. Что же теперь делать?

Положение людей, только что выслушавших сообщение Финеаса, было достойно кисти художника. Рахиль Хеллидэй, оставившая полную бисквитов печь, чтобы послушать новости, стояла неподвижно, подняв кверху выпачканные мукой руки, с выражением величайшей озабоченности. Симеон глубоко задумался. Элиза обняла мужа и смотрела на него. Джордж стоял, сжав кулаки; глаза его сверкали, как у человека, жену которого собираются продать с аукциона, а сына — отправить к работорговцу, и все это под покровом законов христианского народа.

— Что же нам делать, Джордж? — слабым голосом произнесла Элиза.

— Я знаю, что мне делать, — отвечал он, удаляясь в маленькую комнату и осматривая свои пистолеты.

— Ай, ай! — сказал Финеас, кивнув головой Симеон. — Ты видишь, к чему идет дело?

— Вижу, — вздохнул Симеон, — и молю Бога, чтобы не дошло до этого.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь рисковал из-за меня, — продолжал Джордж. — Если вы будете добры одолжить мне ваш экипаж и указать дорогу, мы пойдем одни до ближайшей станции. Джим — силач и храбр, как смерть и отчаяние; то же я могу сказать и о себе.

— Это хорошо, друг, но тебе все-таки нужен проводник. Ты будешь драться один, если захочешь, но я знаю кое-что насчет этой дороги, чего ты не знаешь.

— Но я не хочу впутывать вас в это дело! — возразил Джордж.

— Впутывать! — повторил Финеас со странным и проницательным выражением лица. — Насколько это опасно, позволь уже знать мне.

— Финеас умный и ловкий человек, — сказал Симеон он. — Ты хорошо сделаешь, Джордж, если будешь следовать его советам; и еще, — прибавил он, дружески кладя руку на плечо Джорджа и показывая на пистолеты, — не торопись пускать их в дело; молодая кровь горяча…

— Я первый не буду нападать, — ответил Джордж. — Все, чего я прошу, это — чтобы меня выпустили отсюда, и я уйду мирно. Но… — Он остановился, лицо его потемнело и исказилось. — Моя сестра была продана на рынке в Новом Орлеане: я знаю, для чего их продают!.. И я буду спокойно смотреть, как они станут отнимать мою жену, когда Бог дал мне пару сильных рук для ее защиты!.. Нет, Он поможет мне! Я буду драться до последнего издыхания, прежде чем отдам им жену и сына. Можете ли вы осуждать меня?

— Ни один смертный не осудит тебя, друг; плоть и кровь не могут действовать иначе, — сказал Симеон. — Горе миру от соблазна, но горе и тому, от кого исходит соблазн.

— Разве вы сами не поступили бы так же на моем месте?

— Молю Господа не подвергать меня такому испытанию: плоть немощна.

— Я полагаю, что моя плоть достаточно сильна в этом случае, — сказал Финеас, вытягивая руки подобно крыльям ветряной мельницы. — Я не уверен, друг Джордж, что не придержу одного из этих молодцов, пока ты будешь сводить с ними счеты.

— Если человек вообще должен противиться злу, — возразил Симеон, — то Джордж может считать себя вправе сделать это теперь. Но наши наставники учат нас другому, ибо гнев человеческий не может быть оправдан божественным правосудием. Нам трудно совладать с нашей злой волей, кроме тех, кому это дано свыше. Помолимся Господу, чтобы Он не посылал нам искушения.

— Я так и делаю, — сказал Финеас, — но если искушение слишком сильно… тем хуже для них! — вот и все.

— Сейчас видно, что ты не родился квакером, друг, — заметил, улыбаясь, Симеон. — Старая природа не совсем еще изгладилась в тебе.

Правду сказать, Финеас долго был настоящим жителем лесов, страстным охотником, с могучими кулаками и верным глазом. Но, влюбившись в одну хорошенькую квакершу, он присоединился к их общине; хотя он был честным, скромным и деятльным ее членом и против него не могло возникнуть ни одного обвинения, наиболее религиозные из них замечали в его поступках отсутствие духовности.

— Друг Финеас всегда действует по-своему, — сказала, улыбаясь, Рахиль, — но мы все знаем, что у него очень доброе сердце.

— Не поторопиться ли нам с отъездом? — спросил Джордж.

— Я встал в четыре часа и прискакал сюда во весь опор. Если они тронутся, как условились, у нас два или три часа впереди. Во всяком случае, выезжать до наступления темноты опасно. В некоторых деревнях есть злые люди, и если они увидят нашу повозку и начнут приставать с расспросами, — это может задержать нас. Но через два часа, мне кажется, мы можем смело пуститься в путь. Я схожу к Майклу Кроссу и попрошу его поехать следом за нами и зорко наблюдать за дорогой, чтобы предупредить в случае погони. Лошадь Майкла свободно обгонит всякую другую; он может выстрелом дать нам знать, что есть опасность. Теперь я пойду сказать Джиму и старухе, чтобы они приготовились и позаботились о лошади. У нас достаточно времени, и мы успеем добраться до станции прежде, чем они нападут на наши следы. Итак, смелей, друг Джордж! Не в первый раз мне приходится сталкиваться с этими людьми, — закончил Финеас, затворяя дверь.

— Финеас — человек ловкий, — сказал Симеон, — он сделает для тебя все, что можно, Джордж!

— Меня больше всего огорчает, что вы подвергаете себя опасности, — произнес Джордж.

— Будь так добр, друг Джордж, не говори больше об этом. Мы делаем то, что велит наша совесть. Мы не можем поступать иначе. Теперь, мать, — сказал он, обратившись к Рахили, — поторопись с ужином; нельзя отпустить наших друзей голодными.

Пока Рахиль с детьми пекла пирог и варила ветчину и цыплят, поспешно приготовляя все остальное для ужина, Джордж с женой сидели обнявшись в своей комнате и говорили, как могут говорить муж и жена, которые знают, что через несколько часов могут расстаться навеки…

— Элиза, — говорил Джордж, — люди, у которых есть друзья, дома, земли и деньги, не могут любить так, как любим мы, у которых, кроме нашей любви, нет ничего. Пока я не встретил тебя, меня никто никогда не любил, кроме моей несчастной матери и сестры. Я видел бедную Эмили в то утро, когда работорговец увел ее. Она подошла к уголку, где я спал, и сказала: «Бедный Джордж! Твой единственный друг покидает тебя! Что будет с тобой, несчастный ребенок?» Я поднялся, обнял ее за шею и разрыдался; она тоже плакала. Это были единственные слова любви, которые я слышал в продолжение десяти лет… Мое сердце высыхало, и я чувствовал, что оно превращается в пепел, пока не встретил тебя. Ты меня полюбила… Это было воскресение из мертвых… С тех пор я стал другим человеком. Я отдам последнюю каплю крови, но не отдам тебя. И, чтобы взять тебя, им придется перешагнуть через мой труп.

— О, Боже! Сжалься над нами! — воскликнула Элиза, рыдая. — Если бы только Он помог нам выбраться вместе из этой страны! Это все, чего я прошу…

— Неужели Бог на их стороне? — сказал Джордж, не столько обращаясь к жене, сколько высказывая свои горькие мысли. — Видит ли Он все, что они делают? Как может Он допускать подобные вещи? И они смеют говорить, что Библия их оправдывает! На их стороне сила. Они богаты, счастливы, здоровы. Они называют себя христианами; они рассчитывают попасть на небо! Им живется легко, и они делают, что хотят! А бедные, честные и верные христиане — нисколько не хуже их или даже лучше — должны пресмыкаться у их ног. Они их покупают и продают. Они торгуют кровью их сердца, их стонами и слезами. И Бог допускает это!

— Друг Джордж, — позвал его Симеон из кухни, — послушай этот псалом; тебе станет легче, Джордж придвинул стул к двери; Элиза, отирая слезы, тоже подошла послушать, а Симеон читал:

— «А я — едва не пошатнулись ноги мои, едва не поскользнулись стопы мои, — я позавидовал безумным, видя благоденствие нечестивых. Ибо им нет страданий до смерти их, и крепки силы их. На работе человеческой нет их, и с прочими людьми не подвергаются ударам. Оттого гордость, как ожерелье, обложила их, и дерзость, как наряд, одевает их. Выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце. Над всем издеваются; злобно разглашают клевету; говорят свысока; поднимают к небесам уста свои, и язык их расхаживает по земле. Потому туда же обращается народ Его, и пьют воду полною чашею, и говорят “как узнает Бог? и есть ли ведение у Вышнего?”»[21]

— Ведь ты это думаешь, не правда ли, Джордж?

— Да, — сказал Джордж, — я сам мог бы написать все это.

— Ну, так послушай еще, — продолжал Симеон. — «И думал я, как бы уразуметь это; но это трудно было в глазах моих, доколе не вошел я во святилище Божие и не уразумел конца их. Так, на скользких путях поставил Ты их, и низвергаешь их в пропасти. Как нечаянно пришли они в разорение, исчезли, погибли от ужасов! Как сновидение по пробуждении, так Ты, Господи, пробудив их, уничтожишь мечты их… Но я всегда с Тобою; Ты держишь меня за правую руку; Ты руководишь меня советом Твоим и потом примешь меня в славу… А мне благо приближаться к Богу! На Господа Бога возложил упование мое…»

Эти слова, произнесенные ласковым голосом доброго старца, подобно священной музыке, проникали в истомленное сердце Джорджа. Когда Симеон кончил, он сел, и его красивые черты приняли выражение покорности и мягкости.

— Если бы все кончалось только в этом мире, — сказал Симеон, — ты, действительно, мог бы спросить — где же Бог? Но Он часто избирает для Своего Царства тех, кому всего менее было дано в этой жизни. Возложи на Него свое упование и, что бы ни случилось с тобой здесь, — Он впоследствии воздаст тебе должное!

Если бы эти слова произнес человек пустой или обязанный говорить их по должности, они явились бы в его устах лишь цветком красноречия и не произвели бы большого впечатления; но, исходя от человека, который ежедневно и сознательно подвергался опасности попасть в тюрьму или заплатить значительный штраф ради служения Богу и челове­честву, они имели совсем особое значение, и оба беглеца черпали в них спокойствие и силу. Рахиль дружески взяла Элизу за руку и подвела к столу, на котором был накрыт ужин. Пока они сидели, раздался легкий стук в дверь и вошла Руфь.

— Я забежала на минуту, принесла чулочки для мальчика; тут три пары; они очень теплы и мягки; в Канаде ведь холодно! Мужайся, Элиза! — сказала она, подходя к ней и сердечно пожимая ей руку.

Затем, положив пряник в руку Гарри, она прибавила:

— Я принесла для него несколько штук, — дети ведь любят их.

— О, благодарю вас! Вы слишком добры! — воскликнула Элиза.

— Поужинай с нами, Руфь, — сказала Рахиль.

— Не могу; я оставила Джона с ребенком и бисквиты в печке; не могу остаться ни минуты, иначе Джон сожжет печенье и отдаст ребенку весь сахар из сахарницы. Он всегда так делает, — засмеялась маленькая квакерша. — До свидания, Элиза! До свидания, Джордж! Дай вам Бог доброго пути!

И Руфь легкими шагами вышла из комнаты.

Вскоре у дверей появилась большая крытая повозка. Ночь была звездная, и Финеас быстро соскочил с козел, чтобы усадить своих пассажиров. Джордж вышел из дому, неся на одной руке ребенка и поддерживая жену другою. Он шел твердой походкой, лицо его было спокойно и решительно. Рахиль и Симеон провожали их.

— Выйдите на минуту, — обратился Финеас к сидевшим уже в повозке, — мне надо устроить заднюю скамейку для женщин и ребенка.

—Вот две буйволовые шкуры, — сказала Рахиль, — надо устроить сиденье как можно удобнее: вам предстоит тяжелая ночь.

Джим вышел первый и заботливо смотрел на свою мать, которая прильнула к его руке и тревожно оглядывалась кругом, как будто каждую минуту ожидая погони.

— Джим, твои пистолеты в порядке? — спросил Джордж тихо, но твердым голосом.

— Конечно, — ответил Джим.

— И ты знаешь, что надо делать, если нас нагонят?

— Думаю, что знаю! — ответил Джим, выпрямляя свою широкую грудь и глубоко вдыхая воздух. — Не думаешь ли ты, что я позволю им опять взять мою мать?

Во время этого короткого разговора Элиза простилась со своим добрым другом Рахилью. Симеон помог ей влезть в повозку, и, забравшись в глубь ее со своим сыном, она уселась на буйволовой шкуре. Старуху посадили туда же. Джордж и Джим уселись на скамейке против них, а Финеас влез на козлы.

— До свидания, друзья! — сказал Симеон.

— Да благословит вас Бог! — отвечали ему путешественники.

И повозка, дребезжа и подпрыгивая, шумно покатилась по замерзшей дороге; разговор не завязывался вследствие толчков и грохота колес. Они ехали по длинной, темной лесной дороге, по широкой сухой равнине, по горам и низким долинам; и так час за часом, все дальше и дальше.

Ребенок вскоре заснул на коленях матери. Бедная напуганная старуха под конец забыла свои опасения и задремала, да и сама Элиза, по мере того, как проходила ночь, чувствовала, что, несмотря на все тревоги, ее глаза начинают смыкаться. Финеас, казалось, был бодрее всех и развлекал себя насвистыванием вовсе не квакерских мотивов…

Около трех часов слух Джорджа уловил быстрый топот лошади позади них. Он толкнул локтем Финеаса; тот остановил лошадей и прислушался.

— Это, должно быть, Майкл, — сказал он, — я, кажется, узнаю топот его лошади.

Он приподнялся и, повернувшись назад, беспокойно вытянул голову. На вершине отдаленного холма смутно вырисовывался человек, скачущий во всю прыть.

— Да, это он! — сказал Финеас.

Джордж и Джим выскочили из повозки прежде, чем решили, что им делать. Все напряженно молчали, устремив глаза на всадника. Он приближался. Вот он спустился в долину, где его не было видно, но быстрый галоп его лошади слышался все яснее.

Наконец он снова появился на вершине холма, на расстоянии человеческого голоса.

— Да, это Майкл, — подтвердил Финеас и, возвысив голос, крикнул:

— Огэ! Майкл!

— Финеас, это ты?

— Да! Что нового? Едут они?

— Следом за нами: восемь или десять человек; все пьяны, ругаются и злобствуют, как бешеные волки.

Пока он говорил это, ветерок донес глухой звук конского топота, приближавшегося к ним.

— Живо! В повозку! — крикнул Финеас. — Если придется драться, я, по крайней мере, помогу вам выиграть время.

Оба вскочили в повозку, и Финеас пустил лошадей вскачь, а всадник последовал за ними. Повозка, подпрыгивая, мчалась,  почти летела по замерзшей земле; но топот гнавшихся за ними верховых доносился все яснее и яснее. Женщины услышали его и, тревожно выглянув, увидели на холме группу всадников, вырисовывавшуюся на горизонте, заалевшем от первых лучей утренней зари. Вот они уже на другом холме, ближе; теперь они, несомненно, увидели повозку, которая была заметна издали благодаря белому кузову. Громкий крик зверского торжества донесся по ветру. Элиза в ужасе прижала ребенка к своей груди; старуха молилась и вздыхала. Джордж и Джим инстинктивно сжимали свои пистолеты. Преследователи быстро нагоняли их.

Повозка сделала резкий поворот и подкатила к группе крутых нависших скал, одиноко возвышающихся на широком пространстве совершенно чистой и гладкой земли. Эта куча скал поднималась темной и тяжелой массой на светлевшем небе и, казалось, обещала им убежище и приют. Местность была хорошо знакома Финеасу, который часто бывал тут, когда занимался охотой; он и погонял лошадей ради того, чтобы добраться до этого места.

— Здесь! — скомандовал он, разом сдержав лошадей и соскакивая с сиденья на землю. — Выходите все, как можно скорее, и идите за мной на эти скалы. Ты, Майкл, привяжи свою лошадь к повозке, поезжай к Амарии и попроси его с молодцами приехать сюда и потолковать с этими людьми.

В одно мгновение повозка опустела.

— За мной! — крикнул Финеас, взяв на руки Гарри. — Берите каждый по женщине и бегите, как только можете.

Убеждения были излишни. Скорее, чем мы можем рассказать об этом, все беглецы перелезли через ограду и бежали изо всех сил к скалам, а Майкл, соскочив с лошади и привязав ее сзади к повозке, стал быстро удаляться.

— За мной! — повторил Финеас, когда они достигли утесов и при смешанном свете звезд и рассвета могли различить следы неудобной, но ясно заметной тропинки, извивавшейся между скалами. — Это одно из наших старых охотничьих логовищ. Идите наверх!

Финеас шел впереди с мальчиком на руках, прыгая по скалам, как дикая коза. Джим следовал за ним, неся на плече дрожащую мать. Джордж и Элиза замыкали шествие.

Между тем преследователи подскакали к ограде и с руганью и криками слезли с лошадей, чтобы следовать за ними.

Через несколько минут утомительного подъема беглецы достигли вершины скалы; затем тропинка шла по узкому проходу, где можно было идти только по одному, пока они не пришли к расселине около аршина шириной; по другую ее сторону высился отдельный утес, футов до тридцати, с крутыми, вертикальными склонами, как стены у башни замка. Финеас легко перескочил через расселину и поставил ребенка на гладкую площадку, покрытую беловатым мхом, одевавшим вершину утеса.

— Теперь прыгайте разом, если вам дорога жизнь! — крикнул он, и все они перескочили один за другим.

Несколько глыб камня составили род бруствера, защищавшего беглецов от наблюдения находившихся внизу.

— Хорошо! Мы все здесь! — сказал Финеас, выглядывая из-за каменного бруствера на осаждавших, которые шумно приближались к подножию скалы. — Пусть они придут сюда, если могут! Чтобы добраться до нас, им придется поодиночке проходить между этими утесами прямо под дулами наших пистолетов. Вы видите это, дети мои?

— Вижу, — ответил Джордж, — теперь дело касается исключительно нас, а потому предоставьте нам одним риск и борьбу с ними.

— Я ничего не имею против этого, друг Джордж, — сказал Финеас, жуя листочки, сорванные с ближайшего кустика, — но я, по крайней мере, доставлю себе удовольствие посмотреть на это. Погляди-ка, эти молодцы совещаются там внизy между собой и смотрят вверх, как курицы, готовящиеся взлететь на насест. Не лучше ли тебе предостеречь их, прежде чем они поднимутся сюда, и вежливо объяснить им, что если они это сделают, то получат каждый по пуле.

Группа преследователей, которых можно было уже различить при утреннем свете, состояла из наших старых знакомых — Тома Локкера и Мэркса, двух полицейских и нескольких бродяг из соседней корчмы, нанятых за водку для поимки негров.

— Ну, Том, твоя добыча ловко попалась! — сказал один.

— Да, я видел, как они поднимались, — ответил Том, — а здесь есть тропинка… По-моему, нам надо подняться. Они не могут спрыгнуть вниз, и их скоро можно будет накрыть.

— Но, Том, они могут стрелять в нас из-за скал, — возразил Мэркс, — это будет скверная штука, право!

— Э, — произнес Том с насмешкой, — ты всегда думаешь о своей шкуре, Мэркс! Нет никакой опасности: негры слишком трусливы.

— Я не вижу, почему мне не подумать о своей шкуре, — ответил Мэркс, — это у меня самое дорогое, а негры иногда дерутся, как дьяволы.

В эту минуту Джордж показался над ними на вершине скалы и спокойно и ясно произнес:

— Кто вы, господа, и что вам надо?

— Мы ищем шайку беглых негров, — ответил Том Локкер, — одного по имени Джорджа Гарриса, Элизу Гаррис, их сына и Джима Селдена с матерью. С нами представители власти и удостоверение для их задержания; и они сейчас бу­дут у нас в руках! Слышал? Ты не Джордж ли Гаррис, принадлежащий мистеру Гаррису, из графства Шелби в Кен­тукки?

— Я Джордж Гаррис. Один Гаррис из Кентукки называл меня когда-то своей собственностью; но теперь я свобод­ный человек, стоящий на свободной Божьей земле. Моя жена и ребенок принадлежат мне одному. Джим и его мать нахо­дятся с нами. У нас есть оружие, и мы будем защищаться. Вы можете подниматься вверх, если хотите, но первый, кто очутится под нашими выстрелами, будет убит, и за ним все остальные.

— Ну, ну! Нечего бахвалиться! — сказал маленький на­дутый толстяк, выдвигаясь вперед и шумно сморкаясь. — Молодой человек, вы не так должны говорить: вы видите, что мы исполнители правосудия. На нашей стороне закон, сила и все остальное. Вам лучше всего беспрекословно сдаться теперь же, потому что рано или поздно вы будете принуждены сделать это.

— Я знаю, что на вашей стороне закон и сила, — с горечью ответил Джордж. — Вы хотите взять у меня жену, чтобы послать ее на рынок Нового Орлеана, продать, как теленка, моего сына и возвратить старую мать Джима извергу-хозяину, который будет ее бить и оскорблять за то, что не мог сделать того же с ее сыном. Я знаю, что нас с Джимом вы хотите отослать к тем, которых считаете нашими хозяевами, чтобы они могли нас мучить и топтать ногами. Bаши законы — на вашей стороне. Тем более стыдно за них и за вас! Но вы еще не взяли нас. Мы не признаем ваших законов; мы здесь свободны, так же свободны, как и вы! И во имя великого Бога, создавшего нас, мы будем биться за нашу свободу до самой смерти.

Джордж стоял на виду, на вершине скалы, когда произносил это заявление о своей свободе. Отблеск зари освещал его смуглый лоб; темные глаза его сверкали горьким негодованием и отчаянием; взывая к справедливости Божией, он ни поднял руку к небу. Если бы это был юный венгр, храбро защищающий в горном ущелье своих братьев, скрывшихся из Австрии в Америку, поступок его показался бы высшим героизмом. Но Джордж был только бедным потомком афри­канской расы, защищающим беглецов из Америки в Канаду, и, конечно, мы слишком образованы и у нас слишком много патриотизма, чтобы видеть в этом черту героизма. Если кто-либо из наших читателей находит ее, то он может сделать это только под своей личной ответственностью. Когда доведенные до отчаяния венгры достигают Америки, несмотря на все репрессии своего законного правительства, печать и ораторы рукоплещут им. Когда отчаявшиеся беглецы африканского происхождения делают то же самое, тогда… что же бывает тогда?

Как бы то ни было, поза, взгляд и голос оратора заставили на минуту замолчать тех, к кому он обращался. В cмелости и решимости есть сила, производящая впечатление на самые грубые натуры. Один только Мэркс не смутился. Он спокойно зарядил свой пистолет и, воспользовавшись минутным молчанием, наступившим после речи Джорджа, выстрелил в него.

— Ведь мы получим за него в Кентукки столько же за живого, как и за мертвого, — хладнокровно пояснил он, вытирая пистолет рукавом своей одежды.

Джордж отскочил назад. Элиза вскрикнула. Пуля задела волосы молодого человека и, едва не оцарапав щеки его же­ны, ударилась в дерево позади них.

— Это ничего, Элиза, — быстро произнес Джордж.

— Ты лучше бы не стоял на виду, разговаривая с ни­ми, — сказал Финеас, — это такие подлые негодяи.

— Теперь, Джим, — приказал Джордж, — осмотри свои пистолеты и охраняй проход вместе со мною. Первого, кто появится, уложу я; второго — ты, и так далее. Ты по­нимаешь, не надо тратить двух зарядов в одного человека.

— Но если ты промахнешься?..

— Я не промахнусь, — холодно возразил Джордж.

— Хорошо сказано! Из этого парня выйдет толк! — пробормотал сквозь зубы Финеас.

После выстрела Мэркса осаждающие в нерешительности остановились.

— Кажется, попало в одного, — сказал кто-то из них, — я слышал крик.

— Я сейчас же поднимусь к ним, — объявил Том, — никогда я не боялся негров, не боюсь их и теперь… Кто за мной? — спросил он, карабкаясь на скалу.

Джордж ясно услышал эти слова. Он вынул пистолет, осмотрел его и направил на ту точку в проходе, где должен был показаться первый человек.

Один из самых смелых последовал за Томом, а за ними стали подниматься на скалу и все остальные; задние толкали передних и таким образом заставляли их продвигаться быст­рее. После минутного ожидания, крупная фигура Тома появилась в проходе почти у края расселины.

Джордж выстрелил. Пуля попала ему в бок; но и раненый он не захотел отступить. С диким ревом, подобно бешеному быку, он одним прыжком перескочил через расселину и хотел уже броситься на беглецов.

— Друг, — сказал Финеас, внезапно делая шаг вперед и отталкивая его своими длинными руками, — ты здесь совсем не нужен.

Том полетел в расселину, вместе с оторвавшимися камнями, цепляясь за трещавшие деревья, кусты, старые пни, и, весь избитый, жалобно стонал на дне. Он мог бы убиться до смерти, если бы не зацепился одеждой за ветви большого дерева, но все-таки падал быстрее, чем это могло быть ему приятно или удобно.

— Господи помилуй! Это настоящие дьяволы! — воскликнул Мэркс, переходя в отступление с большей охотой, чем он поднимался на скалу; вся компания спешила за ним; толстый полицейский отдувался и пыхтел самым энергичным образом.

— Слушайте, ребята, — сказал им Мэркс, — идите и поднимите Тома, а я побегу к лошади и поеду за помощью.

И, не обращая внимания на свистки и насмешки, Мэркс удалился быстрым галопом.

— Видели ли вы когда-нибудь такую трусливую собаку? — сказал один из них. — Впутать нас в эту проклятую историю и потом бросить таким манером!

— Идем, надо поднять того парня, — сказал другой. — Живой он или мертвый, мне, право, все равно.

Прислушиваясь к стонам Тома, карабкаясь и цепляясь за кусты, стволы деревьев и хворост, компания достигла того места, где лежал раненый герой, попеременно крича и ругаясь с одинаковой силой.

— Здорово вы орете, Том, — сказал один из них, — сильно ранены?

— Почем я знаю? Помогите мне подняться. Ну же! Черт бы побрал этого проклятого квакера! Не будь его, я сбросил бы кое-кого из них сюда: как бы это им понравилось.

С большим трудом, охая и издавая стоны, нашему герою удалось подняться; поддерживаемый с обеих сторон товарищами, он дошел до места, где дожидались лошади.

— Если бы только вы отвезли меня назад в эту корчму! Дайте мне платок или что-нибудь заткнуть рану и остановить проклятое кровотечение!

Джордж смотрел сверху и видел, как они пробовали поднять огромную тушу Тома на седло. После двух или трех безуспешных попыток он зашатался и тяжело упал на землю.

— Надеюсь, он не убит! — воскликнула Элиза, которая совсеми другими смотрела на все происходившее.

— А если бы и так? —— сказал Финеас. — Он получил по заслугам.

— Но ведь после смерти наступит суд, — возразила молодая женщина.

— Да, — сказала старая мать Джима, которая в продолжение всей стычки вздыхала и молилась по обычаю методистов, — это ужасно для его бедной души.

— Даю слово, что они бросят его! — воскликнул Финеас.

Это была правда. После нескольких минут колебания и нерешительных переговоров, все они сели на лошадей и уехали. Когда они скрылись, Финеас заторопился.

— Нам надо спуститься и пешком пройти часть пути, — сказал он. — Я велел Майклу ехать за помощью и взять повозку; но мы выиграем время, если пойдем ему навстречу. Дай Бог, чтобы они не запоздали! Мы только в двух милях от станции. Если бы дорога не была так плоха в эту ночь, мы могли бы ускользнуть от них. Еще рано; нам придется немного пройти пешком.

В то время как они подходили к изгороди, они заметили на дороге свою повозку, возвращавшуюся назад в сопровождении нескольких всадников.

— Ура! Вот они! Майкл, Стивен и Амария! — радостно воскликнул Финеас. — Теперь мы в безопасности, все равно, что на месте.

— Постойте, остановимся, — сказала Элиза, — и сделаем что-нибудь для этого несчастного. Его стоны ужасны.

— Это по-христиански, — согласился Джордж, — положим его в повозку и возьмем с собой.

— И оставим его лечиться у квакеров? — подхватил Финеас. — Хорошо! Это ваше дело. Посмотрим же на него.

И Финеас, который во время своей охотничьей жизни приобрел первоначальные простые сведения по хирургии, опустился перед раненым на колени и принялся внимательно исследовать его.

— Мэркс, — сказал Том слабым голосом, — это ты, Мэркс?

— Нет, друг, это не он. Мэркс очень мало заботится о тебе; ему лишь бы спасти свою шкуру. Он уже давно уехал.

— Кажется, мне пришел конец, — простонал Том. — Проклятая собака, оставил меня умирать одного! Старуха мать говорила мне, что я так кончу.

— Ради Самого Бога! Взгляните на бедное создание! У него ведь тоже есть мать! — сказала старая негритянка. — Как его не пожалеть теперь!..

— Тише, тише, друг! Теперь не время кусаться и рычать, — сказал Финеас Тому, отталкивавшему его руку, — ты не выживешь, если не дашь мне остановить кровь.

И Финеас наскоро стал делать перевязку при помощи носовых платков, которые он собрал у присутствующих.

— Это ты сбросил меня вниз? — спросил Том голосом.

— Да, но если бы я этого не сделал, ты сбросил бы нас туда! Вот в чем дело, — отвечал Финеас, наклоняясь, чтобы наложить повязку. — Ну, дай мне завязать, мы хотим тебе добра; мы не злопамятны. Тебя отправят в дом, где за тобой ­будут ухаживать не хуже твоей матери.

Том застонал и закрыл глаза. У подобных ему людёй сила и мужество зависят от физического состояния и уходят вместе с вытекающей кровью; этот громадный детина имел жалкий вид в своем беспомощном положении.

В это время подъехали остальные. С повозки сняли подушки, постлали с одной стороны буйволовые шкуры, сложенные вчетверо, и четыре человека с большим трудом подняли туда тяжелое тело Тома. Пока его укладывали, он совершенно лишился чувств.

Старая негритянка в избытке сострадания села на дно повозки и положила его голову себе на колени. Элиза, Джордж и Джим устроились, как могли, в свободном пространстве, и беглецы тронулись дальше.

— Как ты думаешь, в каком он положении? — спросил Джордж у Финеаса.

— Рана глубока, и, кроме того, падение и ушибы не при­несли ему пользы. Он потерял много крови и немало мужества, но поправится и получит хороший урок.

— Тем лучше, — ответил Джордж. — Мысль о том, что я — причина его смерти, была бы тяжела для меня, хоть я и боролся за правое дело.

— Да, — сказал Финеас, — убийство — скверное дело, будь то человек или животное. Я был когда-то страстным охотником, но после того, как несколько раз видел глаза раненой или умирающей лани, мне стало казаться, что я совершаю ужасное преступление. Убийство же человеческих существ заслуживает более серьезного размышления, потому что, как говорит твоя жена, за смертью следует суд. Поэтому я не думаю, чтобы квакеры чересчур строго смотрели на вещи, и хотя я сам был воспитан иначе, но во многом вполне согласен с ними.

— Что вы будете делать с этим несчастным? — спросил Джордж.

— Свезем его к Амарии. У них есть старуха по имени Доркас, бабушка Стивенс, сиделка, каких мало. Это — ее призвание, и она только тогда и бывает счастлива, когда у нее есть больной, за которым надо ухаживать. Мы можем смело отдать его ей недели на две и даже дольше.

Через час наши усталые путешественники приехали к красивой ферме, где их ждал обильный завтрак. Тома Локкера осторожно положили в постель, гораздо более чистую и мягкую, чем те, на которых ему обыкновенно приходилось спать. Рана его была тщательно перевязана и забинтована, и он лежал, медленно открывая и закрывая глаза, как усталый ребенок, смотря на белые занавески окон и на тихих и спокойных людей, бесшумно скользивших около его кровати.

Тут мы оставим на время наших беглецов и вернемся к семейству Сен-Клера.