В окно хижины дяди Тома заглянуло серое, дожд­ливое февральское утро и осветило унылые лица, отражение печальных сердец. Небольшой стол, покрытый гладильным сукном, стоял перед ог­нем; здесь же на спинке стула висели две выстиранные и только что выглаженные грубые рубашки, а третью тетушка Хлоя разложила перед собой на столе. Она тщательно раз­глаживала каждую складку, каждый шов, время от времени поднося руку к лицу, чтобы вытереть слезы, катившиеся по ее щекам.

Том сидел около нее с Библией на коленях, облокотив­шись головой на руку. Оба молчали. Было еще рано, и дети спали в своей жесткой постельке. Том, обладавший в высшей степени нежным, чадолюбивым сердцем, — отличительная черта людей его несчастной расы — встал и молча пошел взглянуть на детей.

— В последний раз, — сказал он.

Хлоя ничего не ответила. Ее утюг еще с большей энергией стал ходить взад и вперед по грубой рубашке, уже принявшей весь лоск, какой только можно было ей придать. Потом, вдруг поставив утюг с жестом отчаяния, она села перед сто­лом и, повысив голос, с плачем проговорила:

— Я знаю, что надо покориться! Но, Боже мой! Как быть? Если бы я только знала, куда ты идешь и как с тобой будут обращаться! Хоть госпожа и говорит, что она сделает все возможное, чтобы тебя выкупить через год или два… Но, Господи, ведь никто оттуда не возвращался! Они убивают там негров! Мне рассказывали, как обращаются с ними на этих плантациях.

— Бог, Который здесь, будет и там со мною, Хлоя!

— Надо верить, — сказала бедная женщина, — но Бог допускает иногда ужасные вещи. Это меня вовсе не утешает.

— Я в руках Господа, — сказал Том, — без воли Его ничего нельзя сделать; кроме того, за одно я Его благода­рю — это, что продан я, а не ты или дети. Вы здесь в безопасности; все, что бы ни случилось, случится только со мной, и Бог мне поможет, я знаю.

О, мужественное и благородное сердце, заставляющее молчать свое горе, чтобы утешить любимые существа!.. Том говорил быстро, с судорожным сжиманием горла, но голос его был тверд.

— Подумаем об оказанных нам благодеяниях, — приба­вил он дрожащим голосом, как будто чувствовал потребность больше думать о них в эту минуту.

— Благодеяния! — сказала Хлоя. — Благодеяния! Я не знаю, какие! Это несправедливо, да, это несправедливо! Хо­зяин ни в каком случае не должен был допускать твоей про­дажи, чтобы заплатить свои долги. Ты ему принес вдвое больше, чем стоил ему. Разве он не должен был уже давно дать тебе свободу? Возможно, что теперь у него не было другого способа выйти из затруднения; но пусть говорят, что угодно: я чувствую, что это нехорошо; ничем не выбьешь этого из моей головы! Верного слугу, который всегда ставил интересы своего хозяина выше своих и который любил его больше, чем собственную жену и детей! Перед Богом ответят те, которые продают так любовь других и кровь их сердца, чтобы самим выйти из затруднительного положения.

— Хлоя, ну, если ты меня любишь, не говори так; быть может, мы разговариваем с тобой в последний раз! Я не могу слышать, когда так говорят против хозяина. Ведь он был отдан мне на руки еще ребенком! Не естественно ли, что я заботился о нем прежде всего? И разве можно ожидать, что­бы он думал столько же о бедном Томе? Господа привыкли, чтобы все для них делали, и, конечно, они не много думают о нас. Этого нельзя и требовать. Но сравни его с другими: с каким невольником когда-нибудь так обращались, как со мной? Поверь мне, он никогда не допустил бы до этого, если б мог устроить дело иначе, я в этом уверен.

— Как хочешь, а это несправедливо, — сказала тетушка Хлоя, у которой преобладающим качеством было упорное чувство справедливости. — Я не сумею хорошенько сказать почему, но я чувствую, что тут есть что-то дурное.

— Теперь ты должна думать о Боге, без воли Которого ни один волос не упадет с нашей головы.

— Это меня не утешает, — сказала Хлоя, — но к чему столько говорить об этом? Я лучше замешу маисовый пирог да состряпаю тебе хороший завтрак: кто знает, когда тебе еще придется завтракать.

Чтобы лучше понять страдания негров, которых продают на Юг, надо помнить, что все инстинктивные привязанности этого племени необычайно сильны, особенно сильно они при­вязываются к местам, где живут. По природе они не смелы и не предприимчивы, но домовиты и привязаны к семье. К тому же продажа на Юг представляется каждому негру с детства самым жестоким из всех наказаний. Угроза быть про­данным «вниз по реке» пугает их больше, чем кнут и пытка. Мы сами слышали это от них и видели непритворный ужас, с которым они в свободные часы рассказывали страшные истории о «низовьях реки», которая была для них той неведомой страной, откуда никто не возвращается.

Один миссионер, живший среди беглых негров в Канаде, говорил нам, что многие негры, по их собственному призна­нию, бегут из страха быть проданными плантаторам Юга, а не из-за дурного обращения сравнительно добрых хозяев. Эта угроза, висящая над головами их самих, их жен и детей, возбуждает героическую храбрость в этих людях, робких, терпеливых и нерешительных по природе, и заставляет их переносить голод, холод, усталость, опасности побега и еще более ужасные кары, которые ожидают их в случае поимки.

Скромный завтрак дымился уже на столе, так как миссис Шелби освободила на это утро тетушку Хлою от ее обязан­ностей в доме. Бедная женщина приложила все старание для приготовления этого прощального завтрака. Она заколола и зажарила лучшего цыпленка и замесила пирог с особою за­ботливостью, по вкусу своего мужа. Наконец она достала таинственные банки с вареньем, которые появлялись только в исключительных случаях.

— Э, Пит! Вот славный завтрак! — сказал с торжест­вующим видом Моз.

И, говоря это, он схватил кусок цыпленка.

— Посмотрите, пожалуйста! — сказала Хлоя, награж­дая его шлепком. — Набросились на последний завтрак бед­ного отца!

— Хлоя! — остановил ее Том с кротостью.

— Ах, Том, я сама не знаю, что делаю! — воскликнула она, пряча лицо в передник. — Я так расстроена, что не могу удержаться.

Мальчики онемели и смотрели то на отца, то на мать, между тем как девочка, ухватившись за ее платье, кричала пронзительным и требовательным голосом.

— Ну, — сказала Хлоя, отирая глаза и беря ребенка на колени, — теперь все готово; съешь что-нибудь, это мой лучший цыпленок! Полно, мальчики, вы тоже получите; бед­ные дети, мать обидела вас.

Мальчики, не дожидаясь второго приглашения, усердно набросились на съестное, и хорошо сделали, потому что без них завтрак, вероятно, остался бы нетронутым.

— Теперь мне надо привести в порядок твою одежду, — спохватилась все время хлопотавшая Хлоя. — Я отлично по­нимаю, что он все это отберет у тебя. Я знаю, как они дела­ют… Смотри, вот твоя фланелевая фуфайка от ревматизма; береги ее хорошенько, потому что никто тебе не сошьет дру­гой; вот старые рубашки, а тут новые. Я вчера кончила эти чулки и положила в них клубок шерсти для починок. Господи, кто их тебе починит?

И Хлоя, снова побежденная этими грустными мыслями, облокотилась головой о ящик и зарыдала.

— Подумать только, что никто больше ничего не сделает для тебя, здорового или больного. Я, право, не могу поми­риться с этим.

Мальчики, уничтожив последние остатки завтрака, начали принимать участие в том, что происходило вокруг них. Видя слезы матери и глубокую грусть отца, они тоже принялись всхлипывать и тереть руками глаза. Дядя Том посадил дево­чку себе на колени и позволял ей царапать ему лицо и дергать его за волосы; она шумно выражала свою радость, вскрикивая по временам.

— Да, да, щебечи, бедная крошка, — сказала Хлоя, — и для тебя придет время плакать. Ты будешь жить, чтобы видеть своего мужа проданным или быть проданной самой; а этих мальчиков, конечно, у меня возьмут, как только они будут годны на что-нибудь. Для чего неграм иметь детей?

В эту минуту один из ребят воскликнул:

— Вот идет госпожа!

— Зачем она идет? — сказала Хлоя. — Она ничему не поможет!

— Миссис Шелби вошла; Хлоя предложила ей стул с угрю­мым и сердитым видом. Но та, казалось, не обратила на это внимания. Она была бледна и, видимо, встревожена.

— Том, — сказала она, — я пришла, чтобы…

Вдруг, остановившись и взглянув на молчаливую группу, она опустилась на стул и, закрыв лицо платком, заплакала.

— Полноте, миссис! Не плачьте! — сказала тетушка Хлоя, в свою очередь разражаясь рыданиями. Некоторое время они плакали вместе. И в этих слезах, которые проли­вали разом белая и негритянка, сливались все сердечные раны и горести угнетенных людей. О, вы, посещающие несчастных! Знаете ли вы, что все то, что можно купить на ваши деньги, данные с холодным, равнодушным взглядом, не стоит одной слезы истинного сочувствия!

— Мой добрый друг, — сказала миссис Шелби, — я ничего не могу больше сделать для тебя теперь. Если я дам тебе денег, их все равно отберут у тебя… Но я обещаю тор­жественно, перед Богом, что буду следить за тобой и верну тебя сюда, как только буду располагать необходимой суммой. А до тех пор доверься Господу!

— Вот масса Гейли! — вскрикнули мальчики.

В ту же минуту грубый толчок распахнул дверь, и Гейли появился на пороге. Он был в самом дурном настроении; тяжело проведенная ночь и неудачный исход погони не мог­ли подействовать смягчающим образом на его расположение духа.

— Ну, ты готов? Ваш слуга, сударыня! — проговорил он и снял шляпу, заметив миссис Шелби.

Хлоя закрыла сундук, обвязала его веревкой и, поднима­ясь, бросила мрачный взгляд на торговца; ее слезы как будто разом превратились в искры.

Том безропотно встал, чтобы следовать за своим новым хозяином, и поднял на плечи тяжелый сундук. Жена взяла на руки младшую девочку, чтобы проводить его до повозки; ос­тальные, продолжая плакать, поплелись позади.

Миссис Шелби, приблизясь к торговцу, задержала его на несколько минут и очень серьезно что-то ему говорила. Во время этого разговора вся семья подошла к запряженной по­возке, стоявшей у дверей. Все старые и молодые слуги со­брались толпой, чтобы проститься со своим старым товари­щем. Они привыкли смотреть на Тома как на главного слугу и христианского наставника, и отъезд его возбуждал во всех, и особенно среди женщин, истинную печаль и сердечное уча­стие.

— Ну, Хлоя, у вас больше мужества, чем у нас, — сказала одна из них, проливавшая обильные слезы, видя мрачное спокойствие, с которым Хлоя стояла около повозки.

— Я выплакала все свои слезы, — сказала она, косясь на приближавшегося торговца, — и у меня нет охоты плакать перед этим негодяем.

— Садись, — приказал Гейли Тому, проходя через тол­пу рабов, сумрачно поглядывавших на него.

Том влез в повозку, и Гейли, вынув из-под сиденья пару тяжелых оков, прикрепил их к ногам бедного невольника.

Глухой ропот негодования пробежал среди присутствовав­ших, и миссис Шелби проговорила с веранды:

— Мистер Гейли, уверяю вас, что эта предосторожность совершенно излишня.

— Я ничего не знаю, сударыня, я только что потерял здесь пятьсот долларов и не могу рисковать больше.

— Чего же другого можно было от него ожидать? — сказала тетушка Хлоя с негодованием, между тем как оба мальчика, как будто вдруг поняв участь своего отца, уцепи­лись за платье матери и принялись плакать и кричать.

— Как жаль, что массы Джорджа сегодня нет дома, — сказал Том.

Джордж уехал с товарищем дня на два на соседнюю план­тацию; поехал рано утром, прежде чем стало известно о не­счастии Тома, и потому ничего не знал о случившемся.

— Передайте мой поклон массе Джорджу, — серьезно сказал Том.

Гейли хлестнул лошадь и Тома, до последней минуты не спускавшего грустных глаз со своего старого жилища, и они быстро уехали.

Мистера Шелби в это время не было дома. Он продал Тома лишь под давлением крайней необходимости, чтобы ос­вободиться из-под власти человека, которого он боялся, и, когда торг был кончен, первое, что он испытал, было — чувство облегчения; но доводы его жены разбудили в нем полузатихшие сожаления, а мужественное великодушие Тома усилило его душевную тяжесть. Напрасно повторял он себе, что это было его правом, что это делали все, что многие делали это даже без всякой необходимости. Чтобы не быть свидетелем тяжелой сцены отъезда, он отправился недалеко в деловую поездку, надеясь, что к его возвращению все будет кончено.

Повозка с обоими путешественниками катилась по пыль­ной дороге, и Том видел, как позади них оставались все хорошо знакомые ему места. Вскоре, выехав за границы планта­ции, они очутились на большой дороге.

Проехав около мили, Гейли остановился перед кузницей и вошел в нее, взяв с собою ручные цепи, чтобы что-то переделать в них.

— Они немного малы для него, — сказал он, указывая на Тома.

— Господи! Да ведь это Том Шелби! Неужели они его продали? — спросил кузнец.

— Продали, — отвечал Гейли.

— Неужели! Можно ли было ожидать! — сказал куз­нец. — Но поверьте мне, его не надо так заковывать; это самый хороший, самый честный малый.

— Ладно, ладно! Ваши честные малые именно таковы, что с ними нужна осторожность. Тупых, беспечных, пьяниц можно сколько угодно таскать с места на место, им это ни­почем, это их даже забавляет; но эти первосортные негры ненавидят перемену. Одно средство — их заковать. Освобо­дите им ноги, и они воспользуются ими, будьте покойны.

— Э, — сказал кузнец, отыскивая инструменты, — вер­но, что негры из Кентукки неохотно идут на ваши плантации. Они там быстро умирают, не правда ли?

— Я согласен — они там долго не выдерживают. Климат или что другое, но торговля ими идет там бойко, — ответил Гейли.

— Все же надо признаться, очень жалко видеть, что та­кой хороший, честный и верный человек, как Том, отправля­ется на гибель в ваших сахарных плантациях.

— Будьте покойны, ему везет; я обещал позаботиться о нем. Я его отдам в домашние слуги в хорошую старую семью, и, если он вынесет климат и лихорадку, он будет там настоль­ко счастлив, насколько можно пожелать этого негру.

— Он, кажется, оставил тут жену и детей?

— Да, но там он заведет других. Женщин, слава Богу, везде достаточно!

В продолжение этого разговора Том грустно сидел на своем месте.

Вдруг послышался топот быстрого галопа лошади, и, пре­жде чем он очнулся от изумления, юный Джордж бросился в повозку, с волнением обнял его за шею и вскрикнул с плачем и угрозами:

— Это позор! Пусть говорят что угодно — это позор! Это стыд! Ах, если б я был взрослым, кто бы посмел так сделать? — кричал он со сдержанным рыданием.

— О, масса Джордж, как вы меня обрадовали! — сказал Том. — Мне было так грустно уезжать, не повидав вас! Вы не можете себе представить, какую радость мне это до­ставляет!

— Тут Том пошевелил ногами, и взгляд Джорджа упал на его цепи.

— Какой стыд! — воскликнул он, поднимая руки к не­бу. — Я прибью этого старого негодяя, я это сделаю!

— Нет, масса Джордж, не делайте этого и не говорите так громко! Вы его только рассердите, а от этого мне не будет лучше.

— Ну хорошо, ради тебя я перестану; но разве это не низость! Какой позор! За мной не послали, мне не написали ни одного слова, и не будь Тома Линкена, я и теперь ничего бы не знал. Зато уже и заварил же я кашу дома!

— Боюсь, что вы неправы, масса Джордж.

— Что же мне было делать? Я говорю, что это позор! Но послушай, дядя Том, — сказал он таинственным голо­сом, оборачиваясь к лавке спиной, —я тебе привез мой дол­лар!

— О, я не могу его взять, масса Джордж, ни за что на свете! — сказал Том растроганным голосом.

— Но я хочу, чтобы ты его взял! Послушай; я сказал тетушке Хлое, что хочу его тебе свезти, и она мне посовето­вала просверлить его и продеть сквозь него ленточку, чтобы ты мог надеть его на шею и спрятать; иначе этот подлый негодяй отнимет его у тебя. Я тебе говорю, Том, что мне хочется побить его; это меня облегчит.

— Нет, масса Джордж, не делайте этого: это ничему не поможет.

— Ну хорошо, только для тебя, — сказал Джордж, на­девая доллар на шею Тома, — теперь застегни хорошенько сверху твой жилет; береги его и всякий раз, как на него посмотришь, вспоминай, что я приеду за тобой и привезу тебя назад. Я говорил об этом с тетушкой Хлоей и сказал ей, чтобы она не беспокоилась; я знаю свое дело и буду приставать к отцу, пока он не согласится.

— О, масса Джордж, не говорите так о вашем отце!

— Но я не говорю о нем ничего дурного, дядя Том.

— А теперь, масса Джордж, — продолжал Том, — вы должны обещать мне быть хорошим мальчиком. Помните, что вы составляете радость многих сердец. Доверяйтесь всегда во всем матери, не подражайте тем безрассудным моло­дым людям, которые считают себя слишком умными, чтобы слушаться матерей. Послушайте меня, масса Джордж: есть много хороших вещей, которые Бог дает по два раза; но мать Он дает только один раз. Вы никогда не увидите такой женщины, как она, если проживете даже сто лет. Так любите же ее, уважайте и растите, чтобы составить ее утешение. Не правда ли, мой милый мальчик, вы исполните это?

— Да, исполню, — сказал Джордж серьезным тоном.

— Осторожнее выражайтесь, масса Джордж! Молодые люди в вашем возрасте иногда слишком горячи; это и естественно, но истинный джентльмен, каким, надеюсь, вы буде­те, никогда не позволит себе непочтительно говорить с родителями… Вы не обиделись на меня, масса Джордж?

— Нет, дядя Том; ты мне всегда давал хорошие советы!

— Я ведь старше вас, — сказал Том, лаская своей ши­рокой грубой рукой прелестную курчавую головку мальчика. И нежно, как женщина, он продолжал: — Я предвижу, кем, вы можете быть. О, масса Джордж! У вас есть все: образо­вание, положение, вам доступны книги; вы будете человеком знатным, ученым и добрым, и ваши родители и все ваши люди будут гордиться вами. Будьте хорошим хозяином, как ваш отец, будьте добрым христианином, как ваша мать, не забывайте Бога в дни вашей юности, масса Джордж!

— Я хочу быть хорошим, дядя Том. Я обещаю тебе это. Я хочу быть самым лучшим человеком. Я тебе говорю, что ты вернешься на плантацию… Я уже говорил тетушке Хлое сегодня утром: когда я буду большим, я вновь отстрою твой дом, и у вас будет гостиная и ковер. О! У вас будут еще хорошие дни!

В это время Гейли появился на пороге с оковами в руках.

— Послушайте, сударь, — сказал Джордж с высокомер­ным видом, — мои родители узнают о вашем обращении с дядей Томом.

— Как вам будет угодно, — ответил торговец.

— Вам должно быть стыдно заниматься всю жизнь по­купкою людей и заковывать их, как диких зверей; мне кажет­ся, что это должно вас унижать.

— До тех пор, пока вы, люди высшего света, будете про­давать мужчин и женщин, я полагаю, что я, торговец, буду их покупать. Не велика разница между покупкой и продажей.

— Уж, без сомнения, я не буду делать ни того, ни дру­гого, когда буду большим! — воскликнул Джордж. — Мне стыдно сегодня, что я кенткуккиец, мне, который раньше гордился этим!

И, выпрямившись в седле, он бросил вокруг себя негоду­ющий взгляд, как будто высказанное им мнение должно было взволновать весь штат.

— Так до свидания, дядя Том, не падай духом!

— Прощайте, масса Джордж, — ответил Том, не сводя с него нежного и восторженного взгляда. — Да благословит вас всемогущий Бог! В Кентукки немного таких, как вы, — сказал он от полноты сердца, когда благородная фигура его молодого хозяина скрылась из глаз.

Итак, все, что Том любил, было теперь далеко от него; но драгоценный доллар, который находился у его сердца, ка­залось, согревал холод одиночества. Он дотронулся до него рукой и прижал его к своей груди.

— Послушай, Том, — сказал Гейли, подходя к повозке и бросая в нее оковы, — я буду говорить с тобой, как всегда говорю со своими неграми; я говорю тебе раз навсегда: если ты со мной будешь хорошо поступать, и я буду с тобою хорош. Я не суров со своими неграми. Итак, поверь мне и подчинись спокойно своей участи; не думай выкидывать со мной каких-нибудь штук. Ведь я их все отлично знаю, и пробовать их совершенно бесполезно. Если мои негры спо­койны и не пытаются бежать, им у меня отлично; ну, а если… пусть они пеняют на себя за последствия!

Том уверил Гейли, что он вовсе не намеревается бежать; да и, на самом деле, это увещание человека, у которого на ногах были тяжелые цепи, могло показаться совершенно из­лишним. Но Гейли имел привычку начинать отношения со своим новым товаром маленькой речью в этом роде, считая это тонко обдуманным средством для внушения бодрости ду­ха и доверия к себе и для избежания всяких неприятностей.

Теперь мы простимся с Томом и познакомимся с приклю­чениями других героев нашей повести.