Однажды в воскресенье, после обеда, Сен-Клер, полулежа в бамбуковом кресле на веранде, курил сигару. Мари лежала на диване против окна, открывавшегося на веранду, защищенная от москитов пологом из прозрачного газа, небрежно держа в руке изящно переплетенный молитвенник. Она взяла его, потому что день был воскресный, и делала вид, что читает; в действительности она сладко дремала с открытой книгой в руках.

Мисс Офелия, после продолжительных исследований, от­крыла наконец неподалеку маленькую общину методистов и отправилась туда с Евой и с Томом, в качестве кучера.

— Огюстен, — произнесла наконец Мари, очнувшись после краткой дремоты, — я должна послать в город за моим прежним доктором Пози; у меня начинается болезнь сердца, я в этом уверена.

— Зачем это? Доктор, который лечит Еву, кажется, вполне искусен.

— Я не доверилась бы ему в серьезном случае, мне ка­жется, моя болезнь очень серьезна; это меня озабочивает; уже две или три ночи у меня сильные боли и какое-то странное ощущение…

— Полно, Мари! Вы сегодня в мрачном настроении; я не верю, чтобы у вас была болезнь сердца.

— Конечно, вы этому не верите, я так и знала! Вы гото­вы сойти с ума, если Ева кашляет или с ней случится что-нибудь самое ничтожное, но обо мне вы никогда не думаете.

— Если вам особенно приятно думать, что у вас болезнь сердца, я ничего не буду говорить против и даже, если хотите, поддержу ваше предположение. Я не знал, что вы именно этого желаете.

— Как я желаю, чтобы вам не пришлось раскаяться в своей бесчувственности, когда уже будет поздно. Вы можете верить или нет, но мое беспокойство по поводу Евы и утом­ление, вызванное заботами об этом милом ребенке, значи­тельно усилили болезнь, существование которой я давно по­дозревала.

В чем состояли ее заботы — трудно было сказать. Сен-Клер думал об этом про себя и продолжал курить сигару, как совершенно бессердечный человек, пока перед верандой не остановился экипаж; Ева и мисс Офелия поднялись на веран­ду. Последняя прошла, по обыкновению, в свою комнату, не говоря ни слова, чтобы снять шаль и шляпу, а Ева подбежала к отцу и села к нему на колени, чтобы рассказать, что они слышали в собрании методистов.

Вдруг из комнаты мисс Офелии, тоже выходившей на веранду, раздались громкие восклицания, и слышно было, как она жестоко кого-то бранила.

— Какую еще новую штуку придумала Топси? — спро­сил Сен-Клер. — Я уверен, что это она вызвала весь этот шум.

Через минуту появилась разгневанная мисс Офелия, таща за собою Топси.

— Иди же, иди за мной! — кричала она. — Я все рас­скажу твоему господину!

— В чем дело? — спросил Сен-Клер.

— Дело в том, что дольше я не могу мучиться с этим ребенком! Больше выносить я не в силах: тут нужно ангель­ское терпение. Я заперла ее в моей комнате и задала ей вы­учить гимн. Что же, вы думаете, она сделала? Она отыскала ключи, открыла мой комод, достала оттуда бархатную отдел­ку для шляпы и изрезала ее на куски, чтобы нашить кофточек своей кукле! Я в жизни ни видела ничего подобного!

— Сколько раз я говорила, кузина, — сказала Мари, — что этих созданий нельзя воспитывать без строгости. Если бы я могла, — продолжала она, глядя на Сен-Клера с упре­ком, — я велела бы высечь эту девчонку, высечь ее так, чтобы она не могла подняться на ноги.

— Не сомневаюсь в этом, — ответил Сен-Клер. — Го­ворите после того о мягком характере женщины! За всю мою жизнь я не знал и десяти женщин, которые, если предоста­вить им свободу, не были бы способны заколотить до смерти лошадь или невольника, не говоря уже о муже.

— Ваши замечания совершенно неуместны, Сен-Клер. Кузина — женщина с чувством, но и она пришла к тому же заключению, как и я.

Мисс Офелия была ровно настолько рассержена, насколь­ко это следует хорошей хозяйке. Хитрость и шалости девочки вызвали ее гнев, и несомненно, что на ее месте некоторые из моих читательниц испытали бы те же чувства. Но слова Мари были так жестоки, что негодование ее утихло.

— Ни за что на свете я не хочу, чтобы с этим ребенком так поступили, — сказала она, — но уверяю вас, Огюстен, я не придумаю, что с ней делать: я измучилась, обучая и увещевая ее; я ее секла, наказывала всеми способами, и не­смотря на это, она все такая же, как и в первый день.

— Поди сюда, обезьяна, — подозвал ее Сен-Клер.

Топси подошла; ее круглые глаза блестели смесью страха и обычной странной насмешливости.

— Зачем ты так ведешь себя? — спросил Огюстен, ко­торого невольно забавляло смешное выражение девочки.

— Надо думать, что это вследствие моего дурного серд­ца, — серьезно ответила она, — мисс Фелия так говорит.

— Разве ты не понимаешь, сколько мисс Офелия сделала для тебя? Она говорит, что не знает более, что с тобой де­лать.

— Господи! Это правда, хозяин. Моя прежняя госпожа говорила то же самое. Она секла меня гораздо больнее, вы­рывала мне волосы и била головой о дверь. Но это ничему не помогало. Я думаю, что она могла бы вырвать все волосы на моей голове. Такая уж я скверная! Я ведь негритянка, что делать!

— Я должна буду отказаться ее воспитывать, — сказала мисс Офелия. — Долее это выносить невозможно!

— Позвольте предложить вам один вопрос, кузина, — обратился к ней Сен-Клер.

— О чем?

— Если ваше Евангелие не имеет силы спасти одного языческого ребенка, который находится в ваших руках и над которым вы полновластная госпожа, зачем отправлять двух-­трех несчастных миссионеров к тысячам подобных же языч­ников? Я полагаю, что эта девочка — только образец языч­ников вообще.

Мисс Офелия ничего не ответила. Ева, остававшаяся до тех пор немой свидетельницей этой сцены, сделала знак Топ­си следовать за собой. В конце веранды был маленький сте­клянный балкон, из которого Сен-Клер сделал себе кабинет для чтения. Все видели, как Ева и Топси вошли туда.

— Что хочет сделать Ева? Надо посмотреть, — сказал Сен-Клер.

Он подошел на цыпочках и приподнял портьеру, скрывав­шую дверь. Через минуту, приложив палец к губам, он жес­том позвал мисс Офелию. Виден был только профиль двух девочек, сидевших на полу: Топси — с ее обычным видом беспечного равнодушия; Ева, наоборот, казалась глубоко взволнованною, с крупными слезами на глазах.

— Что заставляет тебя быть такой злой, Топси? Почему ты не стараешься быть лучше? Разве ты никого не любишь?

— Я? Я не знаю, что это значит — любить! Я люблю конфеты и варенье, больше ничего, — ответила Топси.

— Но ведь ты любишь же своего отца, свою мать?

— У меня их никогда не было, вы знаете, я вам говорила, мисс Ева.

— Да, это правда! — грустно согласилась Ева. — Но не было ли у тебя брата или сестры, или тети, или…

— Нет, никого; у меня никого никогда не было.

— Но, если бы ты постаралась быть доброй, Топси, мо­жет быть, тебе это удалось бы…

— А когда я буду доброй, я все-таки останусь негритян­кой. Если бы можно было снять с меня черную кожу и сде­лать меня белой, тогда бы я постаралась.

— Но ведь тебя можно любить, несмотря на то, что ты черная, Топси; тетя моя любила бы тебя, если бы ты была доброй.

Топси засмеялась сухим смехом, которым она всегда вы­ражала свое недоверие.

— Ты не веришь этому? — спросила Ева.

— Нет, она не выносит меня потому, что я негритянка. Ей легче было бы дотронуться до жабы. Никто не может любить негров, и негры не могут ничего сделать хорошего! Впрочем, мне это все равно!

И Топси засвистала.

— Топси! Бедная девочка!Ятебя люблю! — воскликну­ла Ева с внезапным порывом нежности, кладя руки на плечо Топси. — Я люблю тебя за то, что у тебя нет ни отца, ни матери, ни друга; потому что ты была заброшенным ребен­ком, с которым дурно обращались. Я тебя люблю и хотела бы, чтобы ты была хорошей. Я очень больна, Топси; я ду­маю, что не проживу долго, и мне доставляет настоящее горе видеть тебя дурной. Попробуй быть послушной из любви ко мне на это короткое время, пока я еще пробуду с тобой?

Круглые проницательные глаза негритянки наполнились слезами, и крупные капли их потекли одна за другою на белую ручку ее подруги. Да, в эту минуту луч веры, луч божественной любви проник в мрачную душу язычницы. По­ложив голову между колен, она плакала и рыдала, между тем как прижавшийся к ней прелестный ребенок казался светлым ангелом, склонившимся над кающимся грешником.

— Бедная Топси! — говорила Ева. — Разве ты не зна­ешь, что Христос любит всех одинаково? Тебя Он любит так же, как и меня. Он любит тебя так же, как я, но только больше, потому что Он несравненно лучше меня. Он поможет тебе исправиться; ты пойдешь на небо и сделаешься прекрасным ангелом, все равно, как если бы ты была белой. Поду­май об этом, Топси! Ты можешь сделаться одним из тех светлых духов, о которых так часто поет дядя Том.

— О, дорогая, милая мисс Ева! — воскликнула Топ­си. — Я постараюсь, я попробую! Я никогда до сих пор не думала об этом.

Сен-Клер опустил портьеру.

— Это мне напоминает мою мать, — сказал он мисс Офелии. — Как она была права, когда говорила мне: «Если мы хотим возвратить зрение слепому, мы должны, по приме­ру Христа, позвать его к себе и возложить на него руки».

— У меня всегда было какое-то предубеждение против негров, — ответила мисс Офелия, — это правда, я не могла переносить, чтобы эта девочка дотрагивалась до меня, но я не думала, что она это заметит.

— Будьте уверены, что ребенок всегда подметит подоб­ные вещи, — сказал Сен-Клер, — это скрыть невозможно. Я убежден, что все милости и благодеяния, какими вы ее окружаете, не пробудят в ее сердце ни малейшей благодар­ности, пока вы испытываете к ней отвращение. Быть может, это странно, но это — так.

— Я не знаю, как этому помочь, — сказала мисс Офе­лия, — негры мне неприятны, а эта Топси в особенности; что делать?

— Берите пример с Евы.

— Она такая любящая! И кроме того она следует заветам Христа. Я хотела бы быть похожей на нее; она дала мне хороший урок.

— Это уже не в первый раз ребенок поучает старого учителя, — сказал Сен-Клер.