Когда Касси вошла, Эммелина, бледная от страха, сидела в самом дальнем углу комнаты. Она испуганно вскочила, но, рассмотрев, кто вошел, бросилась к Касси и схватила ее за руку.

— О, Касси! Это вы? сказала она. — Как я рада, что вы пришли. Я боялась, что это… Ах, вы не знаете, какой страшный шум был внизу весь вечер!

— Я знаю это, — сухо ответила Касси, — я его слышу довольно часто.

— О, Касси, скажите, нельзя ли нам убежать отсюда? В болота, к змеям, все равно куда! Не могли бы мы где–нибудь укрыться?

— Нигде, кроме могилы, — сказала Касси.

— Вы пробовали когда–нибудь?

— Я видела много попыток и знаю, что из этого выходит.

— Я хотела бы лучше жить в болотах и питаться древесной корой. Я не боюсь змей! Я хотела бы лучше видеть возле себя змею, чем его! — с горячностью воскликнула Эммелина.

— Здесь много было таких, которые думали то же самое. Но ты не могла бы оставаться в болотах: тебя поймали бы при помощи собак, привели бы сюда, и тогда…

— Что бы он сделал? — спросила девочка, широко раскрыв глаза и тяжело дыша.

— Ты лучше спроси, чего бы он не сделал. Он учился своему ремеслу у морских разбойников в Вест–Индии. Ты лишилась бы сна, если бы я передала тебе, что я сама видела и что он рассказывает, когда расположен шутить. Я слышала здесь такие крики, что они раздавались в моих ушах недели и месяцы. Есть одно место там, около поселка, где видно высохшее, почерневшее дерево, а земля вокруг него покрыта пеплом. Спроси кого–нибудь, что там происходило, и увидишь, решится ли кто рассказать тебе.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего не хочу. Мне ужасно думать об этом. Один Бог знает, что будет завтра, если этот бедный малый станет продолжать так, как он начал.

— Это ужасно! — воскликнула Эммелина, бледнея, как смерть. — О, Касси, что мне делать?! Научите меня!

— То, что делала я. Делай то, к чему тебя принуждают силой, и удовлетворяйся ненавистью и проклятием…

— Он хотел принудить меня пить его отвратительную водку, — сказала Эммелина, — это приводит меня в ужас.

— Лучше бы ты ее пила; я также ее ненавидела, но теперь не могу без нее обойтись. Чем–нибудь надо себя одурять. Когда выпьешь, все кажется менее ужасным.

— Моя мать всегда говорила мне не пробовать ничего подобного.

— Мать говорила! — воскликнула Касси, подчеркивая слово «мать» с особой горечью. — Зачем матерям говорить что бы то ни было? Ты куплена и оплачена, а душа твоя принадлежит тем, кто тобой владеет. Так всегда делается, поверь мне, пей водку, пей, сколько можешь, будет легче жить.

— О, Касси, пожалейте меня!

— Пожалеть тебя? Разве у меня не было дочери?.. Бог знает, где она и кому теперь принадлежит! Я представляю себе, что она идет по следам матери, а ее дети, в свою очередь, пойдут за нею, потому что проклятию этому нет конца!

— Я хотела бы не родиться вовсе! — сказала Эммелина, ломая руки.

— Это — одно из моих давнишних желаний, — ответила Касси, — я давно так говорю. Я умерла бы, если б смела, — сказала она, вглядываясь в темноту ночи с мрачным, сосредоточенным отчаянием; в спокойные минуты ее лицо всегда принимало подобное выражение.

— Грешно убивать себя.

— Не знаю, отчего, наша жизнь и наши ежедневные поступки хуже. Когда я была в монастыре, монахини говорили мне вещи, внушавшие мне боязнь смерти. Если бы только смерть была концом всему, тогда…

Эммелина отвернулась и закрыла лицо руками.

Пока этот разговор происходил в комнате Эммелины, Легри, изнемогший от излишеств, крепко спал внизу. Напиваться не было привычкой Легри: его сильная и грубая натура могла вынести количество спирта, способное свалить и вполне разрушить организм более слабый. Но крайняя осторожность, лежавшая в основе его характера, не позволяла ему часто предаваться страстям до полной потери рассудка.

Но в эту ночь, в лихорадочных усилиях прогнать страшные образы упреков совести, которая в нем проснулась, он зашел дальше обыкновенного. Отпустив своих чернокожих товарищей, он бросился на скамью и заснул крепким сном.

Как осмеливаются развращенные души вступать в призрачное царство сна, в тот мир, туманные очертания которого так страшно соприкасаются с таинственной областью возмездия? Легри видел сон. В тяжелом лихорадочном забытье ему грезилась закутанная фигура, стоявшая возле него, положив ему на плечо нежную и холодную руку. Ему казалось, что он узнает ее, хотя лицо ее было закрыто, и он дрожал от ужаса. Казалось, что он чувствует, как локон обвивается вокруг его пальцев, мягкий и нежный, как шелк, охватывает его шею и сжимает ее все сильнее и сильнее… так что он не может дышать. Чей–то голос нашептывал ему на ухо слова, которые леденили его ужасом. Затем ему снилось, что он находится на краю страшной пропасти; снизу к нему тянутся черные руки, чтобы схватить его и увлечь; он отбивается в смертельном страхе, а Касси смеется и толкает его сзади. Тогда таинственная закутанная фигура появилась снова и подняла свое покрывало. Это была его мать; она отвернулась от него. Он полетел вниз под смешанный шум криков, стонов, дьявольского смеха и — проснулся.

Розовые краски зари мирно проникали в комнату. Утренняя звезда устремляла с посветлевшего неба свой блистающий святой и торжественный взгляд на преступного человека. С какой свежестью, спокойствием и великолепием появляется каждый новый день! Он как будто говорит безумному человеку: «Вот тебе еще лишний случай! Стремись к бессмертной славе!». Этот голос слышится всюду, но дерзкий и нечестивый человек не понял его. Он проснулся с ругательствами и проклятиями на устах. Что ему за дело до золота и пурпура восходящего солнца — чуда, возобновляющегося каждое утро? Что для него эта чистая звезда, отмеченная среди других Сыном Божиим, как символ Самого Себя? Подобно животному, он смотрел, не замечая ее, шатаясь, он встал, налил в стакан водки и отпил половину.

— Я провел дьявольскую ночь, — сказал он Касси, вошедшей в эту минуту из противоположной двери.

— Тебе предстоит много подобных ночей, — сухо ответила она.

— Что ты хочешь сказать этим, чертовка?

— Ты узнаешь сам, — возразила Касси тем же тоном. — Теперь, Саймон, я хочу дать Гебе один совет…

— Убирайся к черту со своими советами!

— Я того мнения, — твердо сказала Касси, прибирая комнату, — что ты должен оставить Тома в покое.

— Тебе–то какое дело?

— Какое дело? И правда, я не знаю, зачем мне в это вмешиваться, если ты хочешь заплатить тысячу двести долларов за человека и тотчас же лишить его способности работать в самое горячее время, ради удовлетворения вспышки гнева, это, конечно, не мое дело; Я сделала для него все, что могла.

— Что же ты сделала? Зачем ты суешься в мои дела?

— Разумеется, этого вовсе не нужно! Я сберегла тебе в разное время несколько тысяч долларов, ухаживая за твоими людьми, и вот какая мне за это благодарность! Если твой сбор хлопка будет меньше, чем у соседей, я полагаю, ты не проиграешь пари, и Томкинс не будет над тобой глумиться; ты отдашь ему деньги с удовольствием, не так ли? Я представляю себе, как это выйдет!

У Легри, как и у многих других плантаторов, был особый род честолюбия: выставить на рынок лучший сбор жатвы, и он держал пари с несколькими лицами в ближайшем городе насчет предстоящего сбора хлопка. Таким образом, Касси, с чисто женским тактом, затронула в нем чувствительную струну.

— Ну, хорошо, я его оставлю, будет с него того, что он уже получил, — сказал Легри, — но он должен просить у меня прощения и обещать вести себя лучше.

— Этого он не сделает.

— Не сделает? А?

— Конечно, нет.

— Я хотел бы знать, почему? — крикнул Легри с бешенством.

— Он знает, что поступил хорошо, и никто не скажет, что он сделал что–нибудь дурное.

— Какое кому дело, что он знает? Негр должен говорить, как я хочу, или…

— Или ты проиграешь пари, не давая ему работать в самое горячее время.

— Но он уступит, непременно уступит… разве я не знаю, что такое негр? Он будет просить прощения, как собака, сегодня же!

— Он не сделает этого, Саймон, ты не знаешь таких людей. Ты можешь разрезать его на мелкие куски, но не вырвешь у него слова раскаяния.

— Посмотрим. Где он?

— В сарае, где старые машины.

Хотя Легри и говорил так гордо с Касси, но он вышел из дома с непривычной для него озабоченностью. Ночные сны, вместе с осторожными внушениями Касси, странным образом действовали на него. Он решил поговорить с Томом без свидетелей и, если ему не удастся покорить его угрозами, отложить мщение до более подходящего времени.

Торжественный свет нарождающегося дня, ангельское сияние утренней звезды проникали в грубое окно сарая, где лежал Том. Как бы принесенные лучами звезды, ему вспомнились вещие слова: «Я сын и потомок Давида — светлая утренняя звезда!»[47Предостережения Касси не смутили его души, наоборот, приподняли ее, подобно призыву небесного голоса. Он не знал, будет ли наступающий день последним в его жизни, и сердце его, полное торжественной радости и святых упований, тихо билось при мысли, что, может быть, он увидит Того, Кто был его опорой на земле, что сияющий трон, окруженный радугой, множество святых в белых одеждах, с звучными, как рокот воды, голосами, в венках из пальм, представятся ему раньше солнечного заката. И без страха и трепета услышал он голос своего мучителя, когда тот приблизился.

— Ну что же, приятель, — сказал Легри, пренебрежительно толкая его ногой, — как ты себя чувствуешь? Разве я не говорил тебе, что здесь кое–чему научишься? Как ты находишь? А?.. Нравится это тебе, Том? Ты теперь менее горд, чем вчера? Или ты мог бы просветить бедного грешника небольшой проповедью, что?

Том ничего не отвечал.

— Ну, вставай, животное! — сказал Легри, снова ударив его ногой.

Это было трудно для истерзанного и истощенного человека. Видя усилия Тома подняться, Легри грубо засмеялся.

— Поубавилось у тебя прыти сегодня, Том? Не схватил ли ты ночью простуду?

Тому наконец удалось подняться, и он стоял перед своим хозяином с твердым взглядом и спокойным лицом.

— Ах, черт! Ты можешь стоять на ногах, — сказал Легри, осматривая его с головы до ног. — Кажется, ты еще недостаточно получил? Стань на колени и проси у меня прощения за твои вчерашние глупости.

Том стоял неподвижно.

— На колени, собака! — повторил Легри, ударив его хлыстом.

— Масса Легри, я не могу, я сделал то, что считал справедливым, и поступлю так же и в другой раз, если представится случай. Я никогда не сделаю жестокости, что бы со мной ни произошло.

— Да, но ты не знаешь, что с тобой будет, Том, Ты думаешь, что это все, что ты вчера получил? Это пустяки: я тебе говорю, это — совершенные пустяки. А как тебе понравится, если тебя привяжут к дереву и разведут под тобою огонь? Это будет не очень приятно… а, Том?

— Я знаю, хозяин, — сказал Том, — что вы можете делать ужасные вещи, но, — прибавил он, выпрямляясь и складывая руки, — вы убьете только тело и ничего более. А за гробом наступит ВЕЧНОСТЬ!

ВЕЧНОСТЬ! Это слово наполнило душу бедного негра светом и силой. Злодей также задрожал, услышав его, как бы ужаленный скорпионом; он заскрежетал зубами и не мог выговорить слова от бешенства. Том, свободный теперь от всякого страха, говорил твердым и радостным голосом:

— Масса Легри, вы меня купили, и я буду для вас верным слугой. Я вам отдам весь мой труд, все мое время, все силы, но души моей я не могу отдать ни одному смертному. Я останусь верен Господу, и Его веления ставлю прежде всего, буду ли я жив или мертв, вы можете быть уверены. Масса Легри, я нисколько не боюсь смерти, я готов умереть хоть сейчас. Можете меня бить, уморить с голоду или сжечь, вы только скорее отправите меня туда, куда я хочу уйти!

— Я ручаюсь тебе, что ты уступишь, — сказал Легри, дрожа от злобы.

— Мне явится помощь, — сказал Том, — и вы никогда не заставите меня уступить.

— Какой черт поможет тебе?

— Всемогущий Бог.

— Будь проклят! — заревел Легри, сшибая Тома на землю ударом кулака.

В эту минуту холодная и мягкая рука опустилась на плечо Легри. Он обернулся: это была Касси, но ее холодное и мягкое прикосновение напомнило ему сон прошлой ночи: в его уме с быстротой молнии пронеслись все страшные образы его видений, и он снова почувствовал впечатление ужаса, которым они сопровождались.

— Ты поступаешь, как безумец, — сказала Касси по–французски. — Оставь его в покое! Дай мне сделать его способным работать. Он живо поправится. Разве я не говорила тебе?

Говорят, что даже крокодилы и носороги, снабженные панцирями, предохраняющими их от пуль, уязвимы в одном месте; у людей злых, безнравственных и отверженных таким слабым местом является суеверный страх.

Легри отвернулся, решив выждать некоторое время.

— Ну, ладно, делай, что хочешь, — сказал он Касси грубым тоном. — А ты слушай, — обратился он к Тому, — теперь я тебя оставлю, потому что время горячее и мне нужны все мои люди, но я никогда ничего не забываю… Я взыщу с тебя рано или поздно, и ты расплатишься со мной своей старой черной шкурой. Помни это!

Легри повернулся и вышел.

— Ступай, ступай, — проговорила вполголоса Касси, мрачно глядя ему вслед. — Когда–нибудь и с тобой сведут счеты!.. Как ты себя чувствуешь, бедняга?

— Господь Бог послал Своего ангела и закрыл пасть льва на этот раз.

— На этот раз — да, но теперь ты его раздразнил, и он будет преследовать тебя изо дня в день, вцепившись, как собака, тебе в горло. Будет сосать твою кровь, истощать твою жизнь капля за каплей! Я знаю этого человека.