Были сумерки, когда Элиза совершила свою опасную переправу через Огайо. Вечерний туман, медленно подымавшийся с реки, окутывал ее все более и более по мере того, как она удалялась от берега, а вздувшийся поток служил непреодолимой прегра­дой между нею и ее преследователем. Медленно, в негодова­нии, Гейли вернулся в маленькую гостиницу, чтобы обдумать план дальнейших действий. Хозяйка открыла ему дверь не­большой гостиной, устланной самым простым ковром. Посре­ди этой комнаты стоял стол, покрытый блестящей черной клеенкой; вокруг стола были расставлены деревянные стулья с высокими спинками и длинными тонкими ножками. На ка­мине, в котором дымился потухавший огонь, стояли ярко ок­рашенные гипсовые фигуры; вдоль комнаты около камина тя­нулась не особенно удобная деревянная скамья. Здесь уселся Гейли, чтобы поразмыслить о превратностях человеческих на­дежд и счастии вообще.

«На что мне понадобился этот проклятый маленький не­годяй? — говорил он сам себе. — Разве для того, чтобы попасть впросак…» И Гейли старался успокоиться, осыпая Себя проклятиями, по нашему мнению, заслуженными, но которые мы опустим из деликатности.

Его заставил вздрогнуть грубый, надтреснутый голос че­ловека, вероятно, слезавшего с лошади у ворот гостиницы. Он поспешил к окну.

— Тьфу, пропасть! Разве это не сама судьба? — сказал Гейли. — Право, мне кажется, что это — Том Локкер.

Он поспешно вышел. Перед винным прилавком в углу комнаты стоял плотный мускулистый человек футов шести роста и соответственной полноты. На нем была куртка из буйволовой кожи шерстью вверх, что придавало ему щетини­стый и свирепый вид, совершенно подходивший к общему характеру его физиономии. Черты его лица и строение головы выказывали величайшую грубость и беспощадную жесто­кость. Действительно, если бы наши читатели могли себе представить бульдога, принявшего образ человека и прогули­вающегося в платье и шляпе, они получили бы довольно верное понятие об общем впечатлении, какое производила его наружность. Его сопровождал спутник, который составлял с ним во многих отношениях полнейший контраст. Это был маленький худощавый, гибкий человек, с кошачьими движе­ниями, с черными проницательными глазами, выражавшими беспокойное любопытство, в соответствии с которыми каждая черта его лица казалась заостренной. Его длинный и тонкий нос выдавался вперед, как бы желая всюду проникнуть; жид­кие черные волосы были зачесаны вперед; все в нем выказы­вало сухого и хитрого человека… Толстый человек взял большой стакан, налил его до половины водкой и проглотил разом, не сказав ни слова; его маленький товарищ приподнялся на цыпочки и, поворачивая голову то в одну, то в другую сто­рону, принюхивался по направлению различных бутылок; за­тем осторожно, тонким и дрожащим голосом, он приказал подать себе сладкой мятной водки. Когда ему налили, он взял рюмку, посмотрел на нее пристальным и снисходительным взглядом, как человек правильно поступивший, и приготовил­ся втягивать жидкость со вниманием, маленькими глотками.

— Это мне на руку! Вот что значит удача! Каким обра­зом вы здесь, Локкер? — сказал Гейли, выступая вперед и протягивая руку крупному господину.

— О, черт! — было учтивым ответом. — Что занесло вас сюда, Гейли?

Маленький человек, имя которого было Мэркс, тотчас же прекратил смакование сладкой водки и, вытянув голову, с любопытством всматривался в нового знакомого, с видом кошки, которая вглядывается в сухой шевелящийся лист или в другой предмет, на который можно кинуться.

— Действительно, Том, вот счастливая встреча! Я в дья­вольском положении, и вы должны выручить меня!

— Уф! Как же! — пробормотал его услужливый при­ятель. — Когда вы рады кого-нибудь видеть, можно быть уверенным, что вы в нем нуждаетесь. В чем дело?

— С вами здесь ваш друг? Может быть, компаньон? — спросил Гейли, недоверчиво взглядывая на Мэркса.

— Да, да. Вот, Мэркс, товарищ, с которым я был вместе в Натчезе.

— Очень приятно познакомиться, — сказал Мэркс, про­тягивая длинную, тонкую руку, как лапа ворона. — Мистер Гейли, если не ошибаюсь?

— Он самый, — сказал Гейли. — А теперь, господа, ввиду нашей счастливой встречи, я думаю, мы присядем и потолкуем здесь в этой комнате. Послушай, старина! — ска­зал он человеку за буфетом: — Горячей воды, сахару, сигар и побольше водки. Да затопите камин!

И вот свечи зажжены, в камин подброшены дрова — и наши три почтенные личности сидят за столом, уставленным всеми перечисленными выше принадлежностями для поддер­жания добрых товарищеских отношений.

Гейли начал трогательный рассказ о своих неожиданных хлопотах. Локкер не говорил ни слова, слушая его вниматель­но и угрюмо. Мэркс, занятый составлением пунша по своему вкусу, по временам поднимал глаза и, устремив на Гейли свой тонкий нос и острый подбородок, следил за его рассказом с живейшим интересом. Конец истории, казалось, сильно рассмешил его, судя по некоторым движениям плеч и боков, и он вытянул свои тонкие губы с видом внутреннего удовольствия.

— Итак, вы ловко попались! Хе-хе-хе! Надо сознаться, что штука тонко обделана, — сказал он.

— Торговля этими ребятишками всегда приносит массу хлопот, — жалобно сказал Гейли.

— Если бы мы могли воспитать поколение женщин, не особенно заботящихся о своих детях, право, это было бы величайшим современным усовершенствованием, какое толь­ко известно мне, — сказал Мэркс, сопровождая эту шутку самодовольной улыбкой.

— Право, — сказал Гейли, — я никогда ничего не по­нимал в этом. Дети доставляют им только заботы; можно было бы ожидать, что они будут рады от них избавиться, но совсем напротив: чем более они доставляют нам неприятно­стей, чем более они бесполезны для них, тем крепче они привязываются к ним.

— Это правда, мистер Гейли, — сказал Мэркс, — по­жалуйста, передайте мне горячую воду. Да, сэр, вы говорите именно то, что мы чувствуем все. Однажды, когда я еще занимался этим делом, я купил крепкую, красивую и очень ловкую женщину. У нее был ребенок, болезненный до жало­сти, горбатый или что-то в этом роде. Не зная, что с ним делать, я отдал его одному человеку, который хотел рискнуть воспитать его, потому что он ему ничего не стоил. Я никогда не поверил бы, чтобы женщина могла горевать о нем; но, Боже мой! Надо было ее видеть! Можно было подумать, что ребенок ей еще дороже, потому что он был больной и мучил ее; она плакала и убивалась, точно потеряла все на свете. Право, было смешно на нее смотреть. Господи! Неужели у этих женщин всегда будут подобные понятия?

— То же было и со мной, — сказал Гейли, — прошлым летом, спускаясь по Красной реке, я приобрел одну женщину, у которой был довольно красивый ребенок, с такими же бле­стящими глазами, как у вас; но когда я осмотрел его, я увидел, что он слепой. Факт — он был совершенно слеп. По­этому я полагал, что лучше от него отделаться, не говоря ни слова; убыток был небольшой: я его выменял за бочонок виски; но, когда я захотел его взять, женщина рассвирепела, как тигрица. Это было перед отправлением: мои невольники не были еще закованы. И вот она, как кошка, вскакивает на тюк хлопка, вырывает из рук у одного из матросов нож и на минуту всех обращает в бегство. Но, увидав, что все это ни к чему не приведет и что ее схватят опять, она быстро оборачивается и, держа ребенка на руках, бросается головой в воду и больше уже не показывается.

— Ба! — сказал Том Локкер, слушавший эти рассказы с плохо скрываемым презрением. — У вас совсем нет сно­ровки. Мои женщины никогда не выкидывают со мной таких штук, поверьте мне.

— В самом деле? Как же вы с ними справляетесь? — оживленно спросил Мэркс.

_ Как я справляюсь?.. Да я, когда покупаю женщину с ребенком, которого надо продать, становлюсь перед ней, при­ставив ей к носу кулак и говорю: «Смотри, если ты вздумаешь сказать одно слово громче, чем другое, я тебе размозжу лицо. Я не хочу ничего слушать, ни одного звука». Тогда я ей говорю: «Этот ребенок мой, а не твой, и тебе нечего с ним делать. И при первом удобном случае я его продам, не вздумай шуметь, а не то я заставлю тебя проклясть день твоего рождения». Таким образом она сразу видит, что я не шучу, когда принимаюсь за что-нибудь. Со мной они становятся немы, как рыбы, и если одна из них начинает выть, тогда…

— И Локкер опустил кулак со стуком, который вполне пояснил недоговоренные слова.

Это можно назватьвыразительным,— сказал Мэркс, толкая Гейли в бок и опять начиная хихикать. — Не правда ли, Том — большой оригинал?.. Хе-хе-хе! Том, вот это я называю объяснить; хотя эти негры всегда крепколобы, но я уверен, что они понимают, что вы хотите сказать. Право, Том, если вы не дьявол, то его близнец, это я вам говорю.

Том скромно выслушал этот комплимент и сделал такую добродушную физиономию, какая была совместима, по выра­жению Джона Буньяна, с его «характером бульдога».

Гейли, совершив обильные возлияния, вскоре почувство­вал подъем нравственных сил — явление, обыкновенно бы­вающее при таких обстоятельствах у джентльменов с наклонностью к серьезности и глубокомыслию.

— Сказать по правде, Том, — произнес он, — вы слишком жестоки, я всегда говорил вам это. Вы помните, мы не раз толковали об этих вещах в Натчезе; сколько раз я вам доказывал, что мы только выиграли бы на этом свете, если бы хорошо обходились с ними, не говоря уже о том, что и на том свете было бы получше, когда придется попасть туда. А без этого дело не обойдется, вы знаете!

— Ба! — сказал Том. — Разве я этого не знаю! Не возбуждайте во мне тошноты всеми этими пустяками, тем более, что у меня немного расстроен желудок. — И Том проглотил полстакана водки.

— Послушайте, — сказал Гейли, откидываясь на сту­ле и выразительно жестикулируя, — если на то пошло, то я вам скажу мое убеждение. Я всегда имел в виду вести тор­говлю так, чтобы наживать деньги не хуже всякого другого; но торговля еще не все и деньги еще не все, потому что у нас есть душа. Мне все равно, кто бы меня ни слушал, даже если бы это возбуждало смех, я одинаково буду говорить! Я верю в Бога и, как только устроюсь, думаю позаботиться о своей душе, а тут есть, о чем подумать; какая же польза делать зла больше, чем это необходимо на самом деле? Разве это бла­горазумно?

— Вы позаботитесь о своей душе? — презрительно по­вторил Том. — Надо очень зоркие глаза, чтобы найти ее в вас. Избавьте себя лучше от всякой заботы о таком предмете. Если бы дьявол просеял вас через волосяное сито, то и он не нашел бы никакой души.

— Вы в скверном расположении духа, Том, — сказал Гейли, — почему вы не хотите выслушать, когда товарищ говорит вам для вашего же блага?

— Придержите ваш язык! — сказал Том грубо. — Я могу поддержать всякий ваш разговор, но ваших благоче­стивых речей не в состоянии выносить. Да, наконец, какая разница между мною и вами? Вы больше заботитесь о себе, у вас немножко больше чувства, но ведь ясно, что это — просто хитрость, чтобы обмануть дьявола и спасти свою шку­ру. Разве я этого не вижу? А ваша вера, как вы называете, не стоит ни одного гроша! Всю жизнь вести счеты с дьяво­лом, а затем увильнуть, когда приходит время расплаты. Ба!..

— Полно, полно! Джентльмены! Это все не идет к де­лу! — сказал Мэркс. — Есть, знаете, различные точки зре­ния на все предметы. Мистер Гейли, без сомнения, прекрас­ный человек, и у него свои убеждения, а у вас, Том свой взгляд — тоже прекрасный. Но ссоры, как вам известно, ничего не разрешают. Перейдем к делу!.. Итак, мистер Гей­ли, в чем оно заключается? Вы хотите, чтобы мы помогли вам поймать эту женщину?

— Женщина меня не касается, она принадлежит Шелби; мой — только мальчик. Какую я сделал глупость, купив эту обезьяну!

— Вы вообще глупы, — сказал Том грубо.

— Полно, Локкер, не горячитесь, — сказал Мэркс, про­водя языком по губам. — Вы видите, что мистер Гейли пред­лагает нам хорошее дело; погодите, эти комбинации — моя специальность. Эта женщина, мистер Гейли… Какова она? Что она такое?..

— Она белая, красивая и хорошо воспитана. Я дал бы за нее Шелби восемьсот или тысячу долларов и хорошо бы на­жил на ней.

— Белая и красивая… хорошо воспитана… — сказал Мэркс, причем его острые глаза, нос и рот оживились от предвкушения хорошей аферы. — Смотрите, Локкер, пре­красное начало. Мы это сделаем за наш собственный счет. Поймаем их: ребенок, конечно, пойдет мистеру Гейли, а жен­щину мы отправим в Новый Орлеан, чтобы извлечь из нее пользу. Разве это не великолепно?

Том, сидевший с глупо раскрытым широким ртом, вдруг щелкнул челюстями, как собака, схватившая кусок мяса, и, казалось, на досуге переваривал эту мысль.

— Видите ли, — говорил Мэркс Гейли, размешивая свой пунш, — на всех пунктах реки у нас имеются снисходитель­ные и весьма благоразумные судьи, которые будут к нашим услугам. Том, со своей стороны, примет решительные меры, а я приеду вполне прилично одетым, в блестящих сапогах, как надо быть, чтобы принять присягу. Надо видеть, — приба­вил Мэркс в припадке профессиональной гордости, — какое выражение я умею придать этому! Один день я — мистер Твикем из Нового Орлеана; другой раз — я приезжаю из моих плантаций на реке Пирль, где у меня работают семьсот негров; потом — я уже дальний родственник Генри Клея или какого-нибудь другого старого кентуккийского петуха. У ка­ждого свой талант: Том, например, ужасен, когда надо пус­тить в ход кулаки и драться; но для обмана он никуда не годится, совсем не годится. У него, видите ли, это не выходит естественно. Но, Господи, если есть кто-нибудь в крае, кто сумел бы принять присягу в чем бы то ни было и со всевоз­можными подробностями, с более возбуждающим доверие видом, чем я, пусть его покажут, мне хотелось бы на него взглянуть. Я уверен, честное слово, что смог бы оборудовать дело даже в том случае, если бы судьи внимательнее смотрели на это, чем они обыкновенно делают. Иногда мне даже хо­чется, что бы они относились серьезнее, потому что все же это было бы забавнее.

Том, который, как мы уже видели, так же медленно раз­мышлял, как и двигался, прервал Мэркса, ударив своим тя­желым кулаком по столу так, что все задребезжало.

— Идет! — сказал он.

— Бог да благословит вас, Том; не надо только бить стаканов, — сказал Мэркс, — приберегите ваш кулак к то­му времени, когда он понадобится.

— Но, господа, разве я не буду иметь участия в прибы­ли? — сказал Гейли.

— Довольно будет, если вы получите мальчика, — ска­зал Локкер, — чего вам еще?

— Мне кажется, — возразил Гейли, — что если я вам доставляю неожиданную добычу, то имею право, по крайней мере, на десять процентов с чистой прибыли.

— Послушайте! — крикнул Локкер, сопровождая свои слова страшными ругательствами и ударив кулаком по сто­лу. — Разве я не знаю вас, Гейли? Небось, я не попадусь! Не воображаете ли вы, что мы с Мэрксом примемся гоняться за беглыми для удовольствия такого джентльмена, как вы, и ничего не наживем себе? Нисколько! Женщина будет вполне нашей, и вы не скажете ни слова; иначе мы возьмем и ребен­ка! Кто нам помешает? Ведь вы сами показали нам дичь! Она столько же ваша, сколько и наша, я полагаю. И если вы или Шелби вздумаете нас преследовать, я вам рекомендую искать куропаток там, где они были в прошлом году; если вы найдете их или нас, мы вас с этим поздравим.

— Согласен, согласен, — сказал встревоженный Гей­ли, — вы всегда держали слово во всех делах со мной, я доверяю вам.

— Вы знаете это, — ответил Том, — я не претендую подражать вашему благочестию, но не хочу лгать при моих расчетах, если бы я их вел хоть с самим дьяволом. То, что я говорю, я исполняю; да, вы знаете это, Гейли!

— Именно, именно! Я так и говорил, Том, — сказал Гейли, — если вы только обещаете мне доставить мальчика через неделю в назначенное вами место, мне ничего больше не нужно.

— Но мне-то нужно не только это, — сказал Том. — Ведь я недаром делал с вами дела в Натчезе, Гейли; я умею удержать угря, когда он мне попался в руки. Вы отсчитаете мне пятьдесят долларов, ни более ни менее, а не то не полу­чите ребенка. Я вас знаю.

— Как! — сказал Гейли. — Когда у вас в руках дело, которое может принести чистой прибыли около шестисот или тысячи долларов!.. Право, Том, вы не благоразумны.

— Хорошо! А разве нам не предстоит работа на пять недель, если только что-нибудь удастся? Подумайте только, что мы все оставим и будем рыскать за женщиной и ее ребенком и что, в конце концов, мы не поймаем ее, так как изловить этих женщин всегда дьявольски трудно; что тогда? Заплатите ли вы нам хоть один цент? Я вижу, как вы это сделаете! Нечего толковать! Выкладывайте ваши пятьдесят долларов! Если дело удастся и мы наживем с него, я вам отдам назад эти деньги; а если нет, они пойдут нам за наши хлопоты. Не правда ли, Мэркс?

— Конечно, конечно, — сказал Мэркс примирительным тоном. — Это залог и ничего более. Хе-хе-хе! Надо быть хорошими товарищами. Мы законники, знаете! Том вам до­ставит ребенка, куда вы пожелаете. Не так ли, Том?

— Если я найду мальчика, я его доставлю в Цинциннати и помещу у Гренни Белчер на пристани, — сказал Локкер.

— Мэркс вынул из кармана засаленный бумажник и развер­нул длинную бумагу; он устремил на нее свои черные прони­цательные глаза и принялся шепотом читать ее содержание…

«Барнс, графство Шелби, мальчик Джим, триста дол­ларов за него, живого или мертвого; Эдварсы — Дик и Лю­си, муж и жена, шестьсот долларов; женщина Полли с двумя детьми, шестьсот долларов за нее или ее голову…». Я про­бегаю список наших дел, — сказал он, — чтобы посмотреть, удобно ли нам взять ваше. Локкер, — заметил он, помол­чав, — нам надо послать Адамса и Спрингера по следам вот этих, они уже давно записаны.

— Они возьмут слишком дорого, — сказал Том.

— Я это устрою; они новички в делах и согласятся рабо­тать за умеренную плату, — возразил Мэркс, продолжая читать. — Вот три легких дела, потому что стоит только по ним выстрелить и присягнуть, что они убиты; не могут же они много требовать за это. Что же до других дел, — сказал он, складывая бумагу, — то они еще могут подождать. Те­перь, мистер Гейли, поговорим о подробностях: вы видели, как эта женщина достигла берега?

— Конечно! Так же ясно, как вижу вас.

— И какой-то человек помог ей выйти на берег? — ска­зал Локкер.

— И это я видел.

— По всей вероятности, — прибавил Мэркс, — ее где-нибудь укрыли; но где? Вот вопрос! Что вы скажете об этом, Том?

— Нам надо сегодня же вечером переправиться через реку, в этом не может быть сомнения, — ответил Том.

Но, — возразил Мэркс, — нам не достать лодки, теперь сильный ледоход. Том, разве это не опасно?

— Я знаю, что это должно быть сделано, — сказал Том решительно.

— Ну, конечно! — ответил Мэркс покорным тоном. — Это так и будет… Но, — прибавил он, подходя к окну, — теперь темно, как в волчьей пасти… и, Том…

—Короче сказать, Мэркс, вы трусите; но все равно вы должны отправляться. Может быть, вам бы хотелось отдох­нуть день или два, пока женщина доберется до Сандаски или куда-нибудь в другое место?

— О нет, я ни капли не боюсь, — сказал Мэркс, — только…

— Только что? — спросил Том.

— Да насчет лодки… Вы видите: нет ни одной лодки!

— Хозяйка говорила, что сегодня вечером один человек должен переправиться. Будь, что будет! Надо ехать с ним, — сказал Том.

— Я полагаю, что у вас хорошие собаки? — спросил Гейли.

— Превосходные! — ответил Мэркс. — Но какая в них польза! У вас нет ничего из ее вещей, что бы можно было дать им понюхать.

— Есть, — сказал Гейли с торжеством, — вот ее пла­ток, который она оставила на кровати; она забыла и свой чепчик.

— Вот это ловко! — воскликнул Локкер. — Дайте это мне.

— Но я очень боюсь, чтобы собаки не попортили жен­щину, если неожиданно встретят ее, — сказал Гейли.

— Об этом стоит подумать, — прибавил Мэркс, — так как однажды наши собаки почти разорвали на части одного малого там, в Мобайле, прежде чем мы успели отбить его…

— Видите ли, что касается тех, которых продают за их наружность, собаки никуда не годятся, — возразил Гейли.

— Это очевидно, — подтвердил Мэркс, — да кроме то­го, если она находится в доме, собаки ни к чему не послужат. Они бесполезны и в свободных штатах, где этих беглых пе­ревозят в повозках; собакам невозможно идти по их следам. Они полезны только на плантациях, где беглые негры при­нуждены идти пешком и никто им не помогает.

— Хорошо! — сказал Локкер, возвращаясь от прилавка, где он делал какие-то справки. — Они говорят, что этот человек прибыл со своей лодкой; итак, Мэркс?!.

Этот достойный человек бросил с сожалением взгляд на уютное помещение, которое ему приходилось покидать, но медленно поднялся вслед за Томом. Обменявшись несколь­кими словами с Томом относительно дальнейших планов, Гейли с видимой неохотой вручил ему пятьдесят долларов, и почтенное трио разошлось на ночь.

Если кто-нибудь из наших просвещенных и христианских читателей не доволен обществом, в которое ввела его эта сцена, пусть он поторопится бросить свои предрассудки. Охота за беглыми, — мы берем смелость напомнить ему о ней, — мало-помалу возвышается до законной и патриотиче­ской профессии. Если обширная страна, простирающаяся ме­жду Миссисипи и Тихим океаном, станет большим рынком, открытым для торговли телами и душами, если, с другой стороны, человеческая собственность сохранит стремления к передвижению, столь свойственные нашему XIX веку, мы скоро можем увидеть торговца и охотника за людьми в рядах нашей аристократии.

* * *

В то время, как эта сцена происходила в гостинице, Сэм и Энди, глубоко довольные собой, направлялись домой. Сэм, исполненный восторга, проявлял свою радость всевозможны­ми завываньями и криками, разными странными движениями и кривляниями всего тела. По временам он садился задом наперед, обернувшись лицом к хвосту лошади, потом испус­кал громкое «ура!» и смелым прыжком усаживался на место; затем, сделав серьезное лицо, он начинал повышенным тоном отчитывать Энди за его смех и ломанье. Но вскоре он хлопал себя по бокам руками и разражался такими раскатами смеха, что они громко раздавались по старому лесу, где они проез­жали. Среди таких упражнений он продолжал погонять ло­шадей во всю прыть, пока наконец, между десятью и один­надцатью часами, звук их копыт не послышался на щебне около балкона. Миссис Шелби бросилась к перилам.

— Это ты, Сэм? Где они?

— Масса Гейли отдыхает в харчевне, он ужасно устал, миссис.

— А Элиза, Сэм?

— Она переправилась через Иордан; она, как говорится, в земле Ханаанской.

— Как! Что ты хочешь сказать? — спросила миссис Шелби, задыхаясь и почти теряя сознание от того смысла, который могли иметь слова Сэма.

— Господь бережет Своих. Элиза переправилась через Огайо таким необыкновенным образом, как будто Бог взял ее на огненную колесницу.

В присутствии хозяйки набожность Сэма отличалась необыкновенным усердием, и он обильно пользовался библей­скими сравнениями и образами.

— Поди сюда, Сэм, — позвал его мистер Шелби, вы­шедший на веранду, — и скажи твоей госпоже, что она хочет знать. Эмили, — прибавил он, обнимая ее за талию, — ты вся похолодела и дрожишь; ты слишком принимаешь все это к сердцу!

— Принимаю к сердцу! Разве я не женщина, не мать?!.. Разве мы оба не отвечаем перед Богом за эту бедную жен­щину?.. Дай, Бог, чтобы этот грех не пал на нас!..

— Какой грех, Эмили?! Ты согласишься сама, что мы сделали только то, что были вынуждены сделать.

— А все-таки у меня на душе ужасное чувство вины; я не могу отделаться от него никакими рассуждениями.

— Сюда, Энди! Ты, негр! Живее! — кричал Сэм под верандой. — Отведи лошадей в конюшню! Разве ты не слы­шишь, что хозяин зовет меня?

И Сэм вскоре появился в дверях гостиной с пальмовым листом в руке.

— Ну, Сэм, расскажи нам ясно, как было дело, — сказал Шелби. — Где Элиза, если ты знаешь это?

— Хозяин! Я видел своими глазами, как она переправи­лась через реку по плавучему льду. Она перешла ее удиви­тельным образом; это — просто чудо. Я также видел, как какой-то человек помог ей выйти на берег, потом она исчезла в тумане.

— Сэм, это мне кажется немного невероятным… я хочу сказать про чудо. Перейти по плавучему льду не такая легкая вещь.

— Легкая! Кто бы мог это сделать без Божьей помощи? Вот как это произошло: масса Гейли, я и Энди прибыли в маленькую гостиницу у реки; я ехал немного впереди (мне так хотелось поймать Элизу, что я не мог оставаться в покое, никак не мог) и, когда приблизился к окну гостиницы, она была там, вся на виду, а они ехали сзади. Тут вдруг у меня с головы свалилась шляпа, и я закричал так, что разбудил бы мертвого. Конечно, Элиза услышала и попятилась назад в ту минуту, как масса Гейли подходил к дверям дома. Тогда, я вам говорю, она, как молния, выскочила в боковую дверь и побежала по направлению к реке. Масса Гейли увидел ее, закричал изо всех сил и вместе со мной и Энди бросился за ней. Она прибежала к берегу, перед ней был проток шириной в девять футов; за протоком громадные льдины сталкивались друг с другом и крутились вместе, точно они составляли один большой остров. Мы бежали прямо за ней, и, клянусь спасе­нием души, я считал ее пойманной, как вдруг она испустила такой крик, какого я никогда не слышал, и очутилась на другой стороне протока, на льду, и затем пошла прыгать с одной льдины на другую; лед трещал и ломался, а она пры­гала, как козленок. Господи! Сила, которую имеет эта жен­щина, необыкновенна! Это — мое убеждение!

Миссис Шелби сидела молча, бледная от волнения, пока Сэм рассказывал эту историю.

— Слава Богу, Элиза жива! — наконец проговорила она. — Но где-то теперь, бедняжка?!

— Бог позаботится о ней, — сказал Сэм, благочестиво поднимая глаза. — Как я говорил, тут есть божественный перст, и, как госпожа нам всегда говорила, Бог найдет способ научить нас. Все мы орудия для исполнения воли Божией! А ведь, не будь сегодня меня, ее бы десять раз успели схва­тить. Разве не я выпустил лошадей утром и дал им бегать до обеда? И разве не я позаботился, чтобы масса Гейли сделал пять миль в другую сторону сегодня вечером? Иначе он на­стиг бы Элизу так же легко, как собака догоняет нищего. Ясно, что тут есть божественное указание.

— Есть одно указание, которое ты лучше бы поберег для себя, друг Сэм, — сказал Шелби, стараясь сохранить серь­езный вид. — Я не позволяю таких вещей по отношению к людям, подобным мне.

На негра так же бесполезно сердиться, как на ребенка: и тот и другой инстинктивно понимают истинное положение вещей, несмотря на все старания их обмануть. Поэтому Сэм нисколько не огорчился этим выговором, хотя и принял гру­стный и серьезный вид, и стоял с углами рта, опущенными, как у провинившегося человека.

— Хозяин вполне прав; это было очень нехорошо с моей стороны: об этом нечего говорить, и, конечно, хозяин и мис­сис не могут поощрять таких поступков; но у такого бедного негра, как я, часто бывает искушение поступать дурно, когда люди ведут себя подобно массе Гейли; он вовсе не джентль­мен; все воспитанные, как я, сразу это видят.

— Хорошо, Сэм, — сказала миссис Шелби, — так как ты, по-видимому, сознаешь свои ошибки, то можешь сказать тетушке Хлое, чтобы она дала вам кусок холодной баранины, оставшейся от сегодняшнего обеда; вы с Энди, должно быть, сильно проголодались.

— Миссис слишком добра к нам, — сказал Сэм и, бы­стро поклонившись, вышел.

Вероятно, вы уже заметили, что Сэм имел природный талант, который, несомненно, сильно выдвинул бы его в по­литической деятельности, — талант поворачивать все так, что ему доставались похвалы и слава. Выказав благочестие и смирение, как он полагал, к полному удовольствию гостиной, он с ухарским видом надел свою шляпу из пальмового листа и направился к владениям тетушки Хлои с явным намерением произвести эффект в кухне.

— Я скажу речь этим неграм, — сказал себе Сэм, — теперь прекрасный случай. Господи, как я их удивлю!

Надо заметить, что одним из лучших удовольствий Сэма было сопровождать своего господина, когда тот отправлялся на какое-нибудь политическое собрание. Повиснув на заборе или взобравшись на дерево, он слушал ораторов, как человек, понимающий в этом толк; потом, возвратившись к кучке сво­их братьев по цвету, собравшихся по той же причине, он забавлялся тем, что передразнивал самым высокопарным и шутовским образом ораторов, которых сейчас только слушал с невозмутимой серьезностью и торжественностью. Часто случалось, что кругом него образовывался широкий круг лиц более светлого оттенка, которые слушали его, смеялись и ки­вали к великому удовольствию Сэма. Словом, он смотрел на красноречие, как на свое истинное призвание, и никогда не упускал случая проявить его.

Необходимо упомянуть, что между Сэмом и тетушкой Хлоей, уже с давних времен, была хроническая вражда, или, скорее, решительная холодность. Но так как Сэм рассчиты­вал серьезно подкрепить себя, то он решился, в настоящем случае, действовать в самом примирительном духе.

Он хорошо знал, что приказания госпожи будут, без со­мнения, исполнены буквально; но он знал также, что выигра­ет немало, если будет исполнена и сущность этого приказа­ния. Итак, он появился перед тетушкой Хлоей с трогательно покорным, самоотверженным выражением человека, претер­певшего неслыханные страдания ради ближнего, подвергав­шегося преследованию. Он поспешил прежде всего заявить, что госпожа послала его к тетушке Хлое, чтобы поддержать равновесие его физических сил, в чем, несомненно, заключа­лось признание ее права и первенства в кулинарном отделе и во всем, что относилось к нему.

Расчеты его оправдались. Ни один прямодушный и чест­ный кандидат на выборах не был более обласкан вниманием избирателя, чем Сэм, любезности которого обворожили те­тушку Хлою. Если бы он был самим блудным сыном, он не мог бы быть больше утешен материнскою заботливостью. Счастливый и покрытый славой, он очутился вскоре перед большим оловянным блюдом, наполненным остатками всего, что появлялось на столе в продолжение двух или трех дней. Это была пестрая смесь из вкусных ломтиков баранины, золотистых ломтей пирога, обломков пирожков всевозможных форм, цыплят, потрохов и ножек дичи — все это появилось перед ним в живописном беспорядке. Сэм восседал в своей шляпе из пальмового листа, сдвинутой на бок, снисходитель­но посадив рядом с собой Энди.

Кухня была полна его товарищами, которые поспешно оставили свои хижины, чтобы узнать об окончании подвигов этого дня. Для Сэма это был час торжества! История была повторена со всеми необходимыми украшениями, чтобы уси­лить ее впечатление; Сэм, подобно некоторым из наших са­лонных рассказчиков, никогда не упускал случая приукрасить историю, когда она проходила через его руки. Взрывы хохота сопровождали рассказ; они подхватывались и повторялись всеми до последних малышей, во множестве лежавших на полу или торчавших по углам. Но при всех раскатах смеха Сэм сохранял невозмутимую серьезность и только время от времени закатывал глаза и кидал на своих слушателей невы­разимо комические взгляды, не нарушая в то же время по­учительного тона своей речи.

— А теперь, сограждане, — говорил энергично Сэм, размахивая ножкой индейки, — вы видите, что может сде­лать такой малый, как я, способный вас всех защитить, да, всех! — потому что тот, кто попробует наложить руку на одного из нас, накладывает ее на всех, — в основе это одно и то же; это ясно… пусть явится один из этих торговцев выслеживать кого-нибудь из нас, он будет иметь дело со мной… Я к вашим услугам, братья! Я поддержу ваши права!.. И их буду защищать до последнего вздоха!..

— Сэм, — прервал его Энди, — но не дальше, как сегодня утром, ты говорил, что идешь помогать массе Гейли поймать Лиззи; мне кажется, это совсем не согласуется с тем, что ты сказал.

— Полно, Энди, — возразил Сэм с видом подавляюще­го превосходства, — не вмешивайся в то, чего ты не пони­маешь. У малых, подобных тебе, Энди, хорошие намерения, но они не могут уяснить главных причин поступка.

Энди, казалось, покорился, особенно при трудном слове «уяснить», которое показалось совершенно убедительным большей части молодых членов собрания.

— У меня было убеждение, Энди. Когда я решился ло­вить Лиззи, я действительно думал, что хозяин этого хотел. Но когда я заметил, что госпожа думает противоположное, у меня было еще более сильное убеждение, потому что вернее держаться стороны госпожи. Таким образом ты видишь: с той или другой стороны — я всегда последователен, верен убеждениям и тверд в принципах. Да, принципы! — воскли­кнул он с воодушевлением, откусывая кусок цыпленка. — Чего стоят принципы, если не быть им верным, хотелось бы мне знать?.. Послушай, Энди, ты можешь взять эту кость: тут есть еще кое-что.

Вся аудитория слушала Сэма с раскрытым ртом, и ему оставалось только продолжать.

— Теперь о верности убеждениям, товарищи, — сказал Сэм с видом человека, вступающего в отвлеченную об­ласть. — Верность убеждениям — это вопрос, в котором большинство не умеет ясно разобраться. Видите ли, когда кто-нибудь сегодня защищает одно, а завтра поддерживает противоположное, то про него говорят — и совершенно спра­ведливо — что он непоследователен… Дай мне кусок пирога, Энди… Но взглянем на дело серьезно. Вы, милостивые го­судари и милостивые государыни, позволите мне привести избитое сравнение. Дело вот в чем. Я хочу влезть на вершину этого стога. Хорошо. Я приставляю лестницу с этой сторо­ны — дело не идет; тогда я более не стараюсь, а переставляю лестницу на противоположную сторону. Разве я не последо­вателен? Конечно, я поступаю последовательно, стараясь влезть с той стороны, где лестница, — понимаете вы это?

— Это единственная вещь, в которой ты был всегда последователен. Сам Бог тому свидетель, — проворчала тетуш­ка Хлоя, которая в этот вечер не имела никакого желания смеяться и оказывала на общее веселье приблизительно такое же действие, как уксус на селитру, по сравнению Священного Писания.

Насытившись и покрыв себя славой, Сэм захотел кончить заключительным эффектом.

— Да, сограждане, и вы, милостивые государыни! — воскликнул он, вставая с места. — Да, у меня есть убежде­ния, и я горжусь тем, что могу это высказать; они всегда будут иметь значение: теперь и после… У меня есть убежде­ния! И я держусь за них. Я делаю все, что велят мне мои убеждения. Пусть меня сожгут за это живым, если угодно; я пойду прямо на костер, да, пойду и скажу: я пришел пролить последнюю каплю крови за мои убеждения, за родину и об­щественное благо.

— Э! — вставила тетушка Хлоя. — Не заставит ли вас какое-нибудь из ваших убеждений поскорее идти спать вместо того, чтобы держать тут всех на ногах до самого утра? Ну, а вы, мелюзга, убирайтесь живее, если не хотите видеть кнута! Ну, живо!

— Негры, — сказал Сэм, благосклонно помахивая своим пальмовым листом, — даю вам мое благословение. Идите теперь спать и будьте умными.

И после этого трогательного напутствия общество разо­шлось.