Совершенно очевидно, что Соловьев разочаровался не в идеях спиритизма, а в той спиритической практике, которую предлагали широкой публике шарлатаны–медиумы и новые дельцы от оккультизма. До конца жизни Соловьев интересовался спиритизмом (как влиятельным общественным движением) и спиритическими явлениями (как феноменами из сферы непознанного и обычными средствами принципиально непознаваемого). Он даже пытался обозначить «философию спиритизма», которая, в действительности, тесно граничила с принципами его собственной выстраиваемой метафизики.

Предполагая изложить основы «цельного знания», выстраивая здание философии всеединства, Соловьев не мог отрывать свою новую «теоретическую философию» от некоего философского праксиса, который считал неотъемлемой частью целостной философской деятельности. И как ни покажется странным для современных философов, этот праксис представлял собой, по сути, своеобразную магическую практику, некий синтез высокой магии и мистической философии, — по существу, новую теургию, которую Соловьев именовал «психургией».

Фактически он пытался возродить теургию в новых, современных формах, опираясь, главным образом, на неоплатонические идеи и праксис. (Заметим, что в некоторых исследованиях теургические дерзновения философа связывают не со спиритизмом и неоплатонической интерпретацией магии, а непосредственно с гностическими идеями /см., напр.: Дьяков/.

Но проблема обращения Соловьева к гностицизму весьма неоднозначна. Как мы уже рассматривали, русского философа интересовали, в первую очередь, древнейшие гностические секты, восходившие к мистериальным культам незапамятных времен. А в «ученом гностицизме» Соловьев обнаруживал развитие платонических и неоплатонических идей и практик, которые и привлекали его в первую очередь /О гностических исследованиях Соловьева см. подробнее в главе «Гностическая София»/.)

Говоря о непосредственных духовных истоках оригинального соловьевского мировоззрения, часто (и вполне справедливо) подчеркивают его тяготение к Платону. Но обратим внимание, что глубокое постижение платонизма — через собственные переводы классических диалогов — характерно для позднего периода соловьевского творчества (имеется в виду его незавершенный перевод всех диалогов Платона для издательства Солдатенкова; изданный при жизни 1–й том и посмертно — 2–й том, под редакцией брата Михаила). По свидетельству самого Соловьева, его старший друг Фет первым настаивал на том, чтобы начать переводить Платона. Юный философ отказывался, но в зрелом возрасте осознал мудрость своего друга и учителя.

Еще в Духовной Академии (как упоминалось в его письмах, например, к Кате Романовой) он читал отцов церкви и немецких философов. А в Британском музее — средневековую и каббалистическую литературу.

Интерес к магии, в частности к Папюсу (Э. Леви), у Соловьева известен (см.: письмо Страхова Л. Толстому). Но Леви не был практическим учителем, его книги — популяризация низших форм оккультизма.

Думается, что мы не все знаем о реальных источниках выстраиваемой Соловьевым «новой метафизики». Его познания в оккультизме могли бы многих исследователей очень удивить.

Судя по его статье в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, посвященной мистике, Соловьев хорошо разбирался и в магической, и в оккультной литературе. Определяямистикукак «творческое отношение человеческого чувства к трансцендентному миру», он затем непосредственно включает в нее то, что сегодня однозначно относят кмагии.Подчеркивая тот факт, что мистика имеет несколько значений, Соловьев указывает на то, что «…в переносном словоупотреблении мистика означает… совокупность явлений и действий, особым образом связывающих человека с тайным существом и силами мира, независимо от условий пространства, времени и физической причинности» /Соловьев, с. 454 (82)/. Этот тип мистики он называет «реальной» или «опытной». Она подразделяется напрорицательную(к которой относятся различные формы ясновидения, гадания, оракулов и астрологии) идеятельную(или оперативную, к которой относятся животный магнетизм, собственно магия, некромантия, теургия, различные способы волшебства и чародейства, а также «вся область медиумических и спиритических явлений»).

Иначе говоря, для Соловьева сама мистика, как «творческое отношение человеческого чувства к трансцендентности», есть не столько пассивное восприятие необъяснимых явлений, сколько деятельное, волевое установление прямой связи человека с высшим миром.

Для Соловьева мистика и магия нераздельны, точнее, магия есть одна из сторон мистики, ее праксис, ее конкретно–творческое проявление. Поскольку мы вынуждены иметь дело только с результатами его творческой работы, уточним главное: Соловьев видел необходимость сочетания теоретической философской деятельности с особым праксисом, который, по существу, является формой высшей магии. И в истории философии он оказывается лишь продолжателем определенной традиции соединения философии с магией, прошедшей от этапа философского осмысления магии, как явления, и теоретического обоснования магического действа (в частности у орфиков и пифагорейцев), — до соединения высокой теоретической философии с элитарной магией в учении о теургии неоплатонизма.