Об интересе Вл. Соловьева к каббале известно всем исследователям творчества философа. Характер этого увлечения рассматривается по–разному, и суждения по поводу той Каббалы, которой занимался Соловьев, различны. К сожалению, большинство авторов, отмечая интерес философа к еврейской мистической традиции, сами каббалой не занимались и даже признавались в полном незнании ее. Так, А. Ф. Лосев, С. М. Соловьев, П. А. Флоренский, С. М. Лукьянов и другие опирались лишь на свидетельства самого Соловьева и его окружения, которое, в свою очередь, также было незнакомо с древнееврейскими учениями.

Прежде чем обратиться к рассмотрению влияния каббалы на формирование сложного образа Софии, необходимо уточнить, о какой из реально существующих каббалистических традиций идет речь.

Современные исследователи отмечают, во–первых, наличие подлинной, древнейшей Каббалы как совокупности традиционных учений еврейской мистики.

Во–вторых, существует так называемая «христианская каббала», которая представляет собой особый тип восприятия еврейской мистики в среде христианских мыслителей. Она возникла с XIII в. и сформировалась к эпохе Высокого Возрождения, но не в виде единой традиции, а в качестве совокупности комментариев к древним каббалистическим текстам и привлечения каббалистических идей к толкованию Священного Писания и обоснованию христианских догматов (о непознаваемости Бога, о боговоплощении, о Троице, о спасении и т. д.). К христианской каббале относятся Пико делла Мирандола, Иоганн Рейхлин, Гийом Постель и другие.

В–третьих, уже с XVI в. из христианской каббалы выделяется оккультно–теософская ветвь, в которой каббалистические идеи соединяются с алхимией, астрологией и герметической философией. Наиболее видными представителями этой ветви каббализма являются Агриппа Неттесгеймский и Парацельс. Оккультные каббалисты отошли от еврейских источников, но также не считали необходимым увязывать свои концепции с христианской догматикой. Они начали рассматривать каббалу как одно из проявлений вневременного и общечеловеческого духовного учения, несущего в себе зерна всеобщей религии, в свою очередь опирающейся на мистическое прозрение и определенные магические практики. Особой разновидностью оккультно–теософской каббалистики была масонская идеология. В значительной степени оккультно–теософская каббалистика определила и основные идеи в учении Е. П. Блаватской, хотя вопрос о непосредственном знакомстве родоначальницы современной теософии с оригинальными еврейскими мистическими текстами остается открытым. Наконец, совсем далекими и зачастую практически не связанными с реальными каббалистическими источниками оказались оккультные учения XIX в., получившие широкую известность в Европе и России на волне повсеместного увлечения мистикой, магией и оккультизмом.

Только к концу XIX в. в России начали появляться ученые–специалисты по древнееврейской культуре и каббале, но их, как и сегодня, насчитываются единицы. Несомненным является интерес многих русских философов эпохи «русского духовного ренессанса» (конец XIX — начало XX в.) к Каббале и каббализму во всех разновидностях.

Современный исследователь каббалы и одновременно творчества Соловьева К. Бурмистров, впервые проанализировав реальные интересы русского философа, пришел к выводу о том, что Соловьев уже в юности, в первый период творчества, увлекался не подлинным каббалистическим учением, а оккультно–теософской интерпретацией каббалы, представленной в широком спектре учений от Сведенборга, Баадера и Пордеджа до Э. Леви, Папюса и Блаватской. Этот интерес был также обусловлен постоянными занятиями спиритизмом и разработкой философского обоснования магии.

В течение второго периода творчества Соловьев познакомился с оригинальными источниками каббалы. На основе своих исследований Бурмистров утверждает: « В 1880–е годы Соловьев начинает серьезно заниматься изучением истории еврейского народа, иврита и классической литературы иудаизма. Встрече с подлинным каббалистическим учением мешает в те годы не только продолжающийся интерес к оккультизму, но и отрицательное отношение к Каббале у его учителя Ф. Геца, а также тех еврейских авторов (например, Г. Геца), труды которых он в те годы изучает. Наконец, в 1890–х гг., после знакомства с бароном Д. Гинцбургом и литературой, имеющей непосредственное отношение к еврейской Каббале, взгляды Соловьева претерпевают существенное изменение и становятся намного более адекватными. Однако едва ли это новое знание оказало сколь–либо значимое влияние на его мировоззрение, поскольку в основе философских интуиций Соловьева по–прежнему лежал тот духовный опыт, который он получил в своей юности» /Бурмистров, с. 103–104 (17)/.

Иначе говоря, даже когда Соловьев знакомится с непосредственной еврейской духовной традицией, в частности с талмудической литературой на иврите, он неизменно остается в рамках собственного мировоззрения, а для иудеев и знатоков истинной каббалы становится очевиден его уклон в христианскую каббалу. Соловьев изучает Библию, особенно ветхозаветное «Бытие» на древнееврейском. Он стремится к углубленному постижению идеи христианского Бога. Его поздняя статья «Понятие о Боге» во многом отражает результаты размышлений в этом направлении.

Свое отношение к древнейшей системе еврейской мистики Соловьев совершенно определенно выразил в энциклопедической статье «Каббала», написанной им в 1894 г., в которой мы обнаружим лишнее подтверждение всему вышесказанному. В частности, в этой статье Соловьев писал: «Как из столкновения еврейской религиозной мысли с греческой философией возникли оригинальные умозрения Филона, так более раннее взаимодействие той же мысли с вавилоно–персидской магией и теософией породило К[аббалу]. Дальнейшие греческие, греко–иудейские, греко–египетские и христианские влияния на развитие каббалы этим не исключаются, но они остались второстепенными; основа была прочно заложена в Вавилоне и в Персии» /Соловьев, с. 152 (99)/.

Для того чтобы уяснить наиболее вероятное отношение Соловьева к каббале в оккультно–мистическом ключе, приведем позднейшую ее характеристику у одного из основателей собственного оккультно–мистического направления начала XX века А. Кроули. В Приложении А к Закону 777 в своей «Книге Закона» он писал: «Каббала — это:(а)Система языка, приспособленная для того, чтобы описать явления и выразить идеи определенного рода, выходящие за рамки обычного языка. Подобный смысл имеет, например, техническая терминология в химии.(b)Гибкая универсальная терминология, которая позволяет привести к одному знаменателю результаты умственной деятельности людей, имеющие явные различия из–за ограниченных возможностей словесного выражения. Подобный смысл имеет, например, толковый словарь или трактат по сравнительному религиоведению,©Система символов, которая дает возможность мыслящему человеку сформулировать свои идеи с абсолютной точностью и находить простые понятия для сложных мыслей, особенно для объединения ранее не связанных систем концепций. Подобный смысл имеют, например, алгебраические символы.(d)Инструмент для интерпретации символов, значение которых стало неясным, было утрачено или искажено, путем установления необходимой связи между сутью форм, звуков, простых идей (такими, как числа) и их духовно–нравственными или интеллектуальными эквивалентами. Подобный смысл имеет, например, интерпретация искусства древности с учетом понятия красоты с точки зрения физиологии.(е)Система классификации различных по форме идей, позволяющая разуму расширять свой словарный запас из мыслей и фактов путем их организации и установления их соотношений. Подобный смысл имеет, например, мнемоническое значение изменения корней в арабском языке,(f)Инструмент для перехода от известного к неизвестному на принципах, сходных с математическими. Подобный смысл имеет, например, использование i, х в 4 степени, и т. д.(g)Система критериев, по которым можно проверить подлинность соответствий, рассмотрев новые открытия в свете их согласованности с общей истиной. Подобный смысл имеет, например, определение характера и статуса человека по принятым образовательным и социальным критериям».

Действительно, для Соловьева, как мы увидим, каббала, в первую очередь, и была системой символов и гибкой универсальной терминологией, системой классификации идей и инструментом для перехода от известного к неизвестному. Как систему языка для предельно возможного определения невыразимого он постигал каббалу уже как зрелый философ, но до конца жизни оставался в рамках ее оккультно–теософского толкования.