Можно ли обнаружить непосредственные параллели между соловьевским представлением о Софии и алхимическими, оккультными и позднейшими розенкрейцерскими учениями?

Если с практикой алхимии у Соловьева, скорее всего, не было ничего общего, то оккультные и эзотерические концепции Средневековья, Ренессанса и начала Нового времени его интересовали. У Соловьева несомненный интерес вызывали идеи Раймунда Луллия, Бёме, Парацельса, Роберта Фладда…

Прежде чем продолжить рассуждения, необходимо подчеркнуть, что говоря о «розенкрейцерском» учении или идеологии, мы будем иметь в виду тот стиль мышления, который был характерен для оккультно–мистических и религиозно–философских мыслителей и деятелей позднего Возрождения и начала Нового времени, которые опирались на тех же философов — Парацельса, Бёме, Фладда, но также — Корнелия Агриппу, Джона Ди, Джордано Бруно…

Неразрешимой загадкой остается явная параллель между поисками Соловьева и одного из основателей розенкрейцерской философии — Джона Ди.

В Лондоне была написана знаменитая «Иероглифическая монада» Джоном Ди, одним из наиболее загадочных мыслителей и деятелей позднего европейского Возрождения. И также, в Англии, скорее всего, тоже в Лондоне, был написан и в 1659 г. опубликован скандально известный «Духовный дневник» Ди, воспроизводивший его «беседы с ангелами» (!). Опубликовавший этот дневник злобный клеврет Μ. Казобон в своем предисловии заявлял, что «…Ди, подобно Тритемию и Парацельсу, черпал вдохновение у дьявола». (Полное название издания было таково: John Dee, A True & Faithful Relation of what passed for many Years Between Dr. John Dee… and Some Spirits (Истинное и Правдивое Повествование о том, что происходило в течение многих Лет Между Доктором Джоном Ди… и Некими Духами), ed. Meric Casaubon, London, 1659 /см.: Йейтс, с. 335 (39)/.

В главе «Спиритическая София» нами обсуждался вопрос о тех «духах», которые «помогали» Соловьеву в подборе литературы о Софии в Британском музее и о которых он так чистосердечно сообщал в своей знаменитой поэме «Три свидания». И если сообщение относительно этих «духов» Соловьева не привело его к скандалу, как появление «Духовного дневника» Ди (отчего репутация английского философа пострадала на несколько столетий!), то сожжение дневника Соловьева с его «разговорами с дьяволом» вполне можно соотнести с участью наследия Ди.

К сожалению, у нас нет сейчас материалов, необходимых для сопоставления учений Соловьева и Ди, хотя, безусловно, это бы чрезвычайно обогатило наши представления об обоих мыслителях.

Мы находим поразительный фрагмент в одном из основополагающих розенкрейцерских источников, анонимном сочинении «Химическая Свадьба Христиана Розенкрейца» (Страсбург, 1616). Речь идет о явлении главному герою некоей Девы в тот момент, когда он, накануне Пасхи, готовится к причащению и смиренно молится Богу–Отцу. «Внезапно налетает бешеный ураган, и в самом средоточии вихря является сияющая Дева в ризах небесного цвета, усыпанных звездами. В деснице чудесного видения — златая труда, на ней выгравировано некое Имя, каковое повествователь (Христиан Розенкрейц) прочесть сумел, но открыть не дерзает. В левой руке Девы — связка посланий на разных языках, которые она должна доставить во все концы света. Большие крыла ее усеяны очами. Паря в воздухе, вестница громко протрубила в золотую трубу» /Йейтс, с. 120 (39)/.

Несмотря на первый, бросающийся в глаза знакомый цветовой ряд — «золото в лазури» (помнится, у Соловьева: «Пронизана лазурью золотистой»), и даже невзирая на таинственное и нераскрытое героем Имя (у Соловьева: «Подруга вечная, тебя не назову я»), вряд ли сразу стоит признавать в Деве, явившейся Розенкрейцу ту Софию, с которой общался Соловьев. Единственное, что действительно наводит на размышление, — это «связка посланий на разных языках», готовых к доставке во все концы света.

Но согласно принятой в те времена символике, знатоки утверждают, что явленная главному розенкрейцеру Дева — это Слава. Ф. Йейтс, ссылаясь на надежный источник, пишет вполне уверенно: «Труба, крылья, усеянные очами, и другие атрибуты Девы согласно указывают на то, что перед нами — общепринятый аллегорический образ Славы (лат. fama)». И явившаяся Христиану Дева «…имеет самое непосредственное отношение к «трубному гласу» первого розенкрейцерского манифеста, «Откровения» (Fama)» /Там же, с. 120–121. Ссылка на источник: Cesare Ripa, Iconologia, ed. Rome, 1603, pp. 142 ff./.

Даже если согласиться с тем, что определенный отблеск аллегорической Славы можно увидеть и в сиянии соловьевской «богини» и «Девы Радужных Ворот», то всё–таки полностью ассоциировать розенкрейцерскую Деву и Софию вряд ли стоит. Конечно, обнародование розенкрейцерских манифестов и попытка публикации Соловьевым юношеского текста Софии, надиктованной Небесной Девой, имеют сходство. Но главное различие в том, что в романе последовало далее: Христиан Розенкрейц получает от Девы конверт, а в нём — стихотворное послание:

Ныне, ныне, ныне срок настает:

Королевская свадьба уже грядёт!

Коль ты и впрямь от рождения призван

И Богом для радости высшей избран —

К горе надлежит устремиться твоим стопам.

Взойди на вершину: Три Храма высятся там.

А что будет дальше — увидишь сам[5].

Под стихами была подпись — «Sponsus et Sponsa» (Жених и Невеста) /Там же, с. 121/.

Невозможно не увидеть огромную разницу, во–первых, в роли Девы розенкрейцеров и Софии Соловьева. Первая — обычная вестница, а София — сама богиня. Во–вторых, несравнимо различны роли Христиана Розенкрейца и Соловьева. Первый — свидетельчужой«королевской свадьбы», а второй — сам избран «Женихом». (Если в случае, описанном в романе, папытаться понять, кто же был «женихом» на таинственном бракосочетании, то, вероятно, разгадку, вслед за Ф. Йейтс, нужно искать в символе, помещенном возле стихов. Это было упрощенное начертание «иероглифической монады» Джона Ди. Вероятно именно он, творец «таинственнейшей философии», лежащей в основе розенкрейцерских манифестов, и являлся Женихом на «химической свадьбе». Невестой же была, скорее всего, та София, которая через три века избрала Соловьева.)

Неизменной остается цветовая символика таинственной мистерии бракосочетания: Христиан Розенкрейц облачился на свадьбу в белый льняной камзол, крестообразно расположил на плечах кроваво–красную перевязь, а к шляпе прикрепил четыре алые розы. Невозможно не вспомнить, что «софийные» произведения и сны Соловьева сохранили то же сочетание — белые лилии сочетались с алыми розами в стихах «Песня офитов»; белые лилии и алые розы были положены на могилу воссоединившихся в «четвертом измерении» Белой Лилии и Мортемира в шуточной пьесе; сочетание белого и алого пронизывало символический сон об отплытии в Индию, записанный Соловьевым… Но, как мы уже выяснили в главе «Языческая София», это цветовое сочетание имеет глубокие корни и связано с древнейшими мистериями Афродиты, к которым на новом историческом этапе оказался причастен русский философ–мистик.

Итак, если София и имела какое–то отношение к розенкрейцерам, то не к их легендарному персонажу Христиану Розенкрейцу, а к создателю «таинственной философии» и изобретателю «иероглифической монады» Джону Ди. Соловьев же, судя по всему совершенно не интересовавшийся розенкрейцерами, как и более ранними алхимиками, ничего и не мог почерпнуть в их учениях и практике о своей небесной покровительнице.

Единственное, что действительно могло бы связывать Соловьева с розенкрейцерами, — это стремление постичь тайны магии и теургии. Однако, судя по всему, русский философ предпочитал обращаться к древним источникам и каббале, не теряя времени на позднейшие учения.