Имя Софии, не названное, фактически, ни в одном из мистических стихов Соловьева, включая и его знаменитую поэму «Три свидания», возникает только в спиритических автоматических записях философа–мистика (так начинаются многие трансовые записи Соловьева и/или так они завершаются–подписываются). «Софией» («Sophie») он назвал свое юношеское сочинение, созданное в результате спиритических сеансов «общения» с Небесной Девой. Как известно, это сочинение не было им опубликовано при жизни, а увидело свет лишь спустя сто лет, сначала в оригинале, по–французски во Франции, в издании Ф. Руло, а затем, позже, в переводе на русский.

Исследователь творчества философа К. Мочульский считал: «У Соловьева был не только мистический опыт, но и опыт оккультный. Это — два совершенно разнородных, часто противоположных источника познания. В сознании Соловьева они боролись, и бывали минуты, когда оккультный опыт замутнял и искажал опыт мистический» /Мочульский, с. 73 (62)/.

Очевидно, Мочульский имел в виду тот факт, что мистический опыт, дающий непосредственное видение и осознание главной жизненной цели мистика, не может быть сведен к спиритизму, как современной разновидности оккультизма. Спиритическое экспериментирование значительно ближе к науке, чем к мистицизму, поскольку никоим образом не служит главной мистической цели, а предпринимается для удовлетворения нужд сиюминутного любопытства, заменяя или возмещая подлинную религиозную веру бесконечным стремлением к познанию.

О медиумических способностях Соловьева знали все его близкие и друзья. С. Μ. Лукьянов приводит любопытное сообщение А. Измайлова (из статьи «Владимир Соловьев в переписке», опубликованной в «Биржевых Ведомостях» в 1909 г.). Измайлов вспоминал: «От покойного Всеволода Сергеевича пишущему эти строки доводилось слышать немало рассказов о необыкновенных сеансах, какие поразительно удавались в присутствии его младшего брата (Владимира), о случаях как бы его ясновидения, о свечах, гаснувших и зажигавшихся в темноте. — По словам Всеволода Соловьева, который тоже был крайним мистиком, с излишним подчас доверием к своим чувствам и чужому рассказу, однажды в его уме сложилось ночью стройное восьмистишие. Утром пришел Владимир и рассказал о странности: ему ночью приснилось стихотворение. «Когда мы сличили наши восьмистишия, — рассказывал Соловьев (Вс. С.), — мы были поражены их почти безусловным сходством» Всеволод Соловьев, рассказывая это, был уже седеющим стариком, а мистификаторских наклонностей у него никогда не было» /Лукьянов, т. 2, кн. 2, с. 96–97 (56)/.

И. И. Янжул, доцент из Москвы, бывший с Соловьевым в Лондоне, рассказывал Лукьянову следующее: «Вл. С. не раз серьезнейшим образом сообщал некоей Frl. фон Штудниц и Е. В. Янжул в виде особого или специального знака доверия, что он во всех решительных и важных случаях своей жизни поступает согласно указанию и совету духа одной «нормандки» XVI или XVII века, которая является к нему по желанию и дает надлежащие указания, как действовать или чего ждать. Повторяю опять, что он это сообщал несколько раз и притом самым категорическим образом, сторонясь нас — мужчин, которые поднимали его за подобные сообщения на смех» /Там же, т. 2, кн. 3, с. 125/.

Необычайный случай произошел с Соловьевым и на обратном пути в Россию из Египта, в Италии в 1876 г. Встретившись там с двумя очаровательными дамами (с одной из которых, Надеждой Евгеньевной Ауэр, он познакомился еще в 1872 г.), он с ними отправился на Везувий. Возвращаясь, философ упал с лошади, поранил колено и сильно расшиб обе руки. Пролежав неделю в Неаполе, он затем долечивался в Сорренто, где его опекала Надежда Ауэр, жена известного скрипача. Соловьев был к этой даме неравнодушен, но она, недавно вышедшая замуж, страдала от разлуки с любимым мужем, который находился в Петербурге. Необычный случай приводит племянник Вл. Соловьева, С. Μ. Соловьев, видимо, по рассказам своего дяди: «Однажды, поправляющийся от ран Соловьев, просил ее провести с ним вечер. Н. Е. согласилась при условии, что Соловьев даст ей услышать голос или звук скрипки ее мужа; подобно многим она верила в магические способности Соловьева.

Когда они остались одни, Соловьев вперил в нее такой взгляд, что ей сделалось страшно. Лампа сама потухла, в воздухе явственно пронесся звук отдаленной скрипки. Лампа вновь зажглась сама собой, а измученный напряжением Соловьев упал на колени перед Н. Е. и зарыдал…» /Соловьев С., с. 127 (101)/.

О видениях Соловьева существует огромное количество самых разнообразных сообщений. Характерно, что никто из его знакомых не отрицал их реальности, по крайней мере для самого философа. И все биографы Соловьева единодушно утверждают факт несомненной важности мистических видений философа–медиума для развития его собственных философских взглядов.

По воспоминаниям Е. И. Боратынской, один из довольно характерных случаев произошел с Вл. Соловьевым в Пустыньке, где он гостил у графини С. А. Толстой, вдовы поэта и писателя А. К. Толстого. «Комната, которую он занимал, — последняя в коридоре. Вел он образ жизни своеобразный: от 1 ч. ночи до. 6 ч. утра занимался, а потом спал. Однажды утром ему послышалось, что скрипнула дверь его комнаты, и из–за выступа стены появилась какая–то черная фигура. Думая, что по ошибке к нему вошла граф. Софья Андреевна Толстая, Соловьев окликнул ее: «Софья Андреевна, это ведь моя комната» Соловьев был еще в постели. Ответных слов не было. Ему стало жутко. Он чуял за собою, у изголовья, человеческое дыхание. Затем он видит, что на полу сидит большая собака. Собака эта исчезает, а он испытывает при этом сильный удар в грудь. Расспрашивая прислугу, не входил ли кто–нибудь в его комнату, Соловьев узнает, что в этот день по комнатам дома бродит старая графиня–покойница, мать гр. А. К. Толстого. Соловьев, чтобы не смущать окружающих, ничего не рассказал тогда же о своем утреннем приключении. К вечеру, при заходе солнца, дети, жившие при граф. С. А. Толстой, — потомство С. П. Хитрово, — стали звать взрослых в сад, чтобы полюбоваться закатом. И вдруг видят внизу, в глубине сада, два черных женских силуэта. Женщин этих различают не только дети, но и взрослые. По бревнышку они переходят через реку. Откуда же взялись эти особы? прохода тут нет — овраг. Стали искать, но никого не нашли, а на месте, где обнаружили было присутствие двух дам, оказался провал. Что–то вроде массовой галлюцинации. Рассказ этот известен и Л. Μ. Лопатину, и Н. В. Давыдову» /Лукьянов, т. 2, кн. 2, с. 10–11 (56)/.

Необычные состояния Соловьева иногда возникали как неожиданные «трансы», соединявшиеся с ясновидением и вещими предчувствиями. О случае фактической телепатии Соловьев сообщал в одном из писем к Стасюлевичу в 1894 г.: «В четверг на страстной неделе, в восьмом часу вечера, за обедом у Вас я ощутил без видимой причины смертельную тоску, о чем сообщил вам обоим, и выразил свою уверенность, что в это время случилось какое–нибудь несчастие с кем–нибудь из моих близких. Представьте себе, что действительно в это самое время в восьмом часу вечера в великий четверг один мой друг детства, Лопатин (брат московского профессора философии), подвергся паралитическому припадку» /цит. по: Мочульский, с. 191–192 (62)/.

Кн. С. Н. Трубецкой рассказывал Н. В. Давыдову о не менее странном случае. «Однажды они вдвоем с Вл. С. ужинали в общей зале какого–то ресторана. Вл. С. во время оживленного разговора внезапно побледнел, откинулся, замолчав, на спинку стула и так пробыл некоторое время с закрытыми глазами, как бы в бессознательном состоянии. С. Н. не нарушил его, а когда Соловьев раскрыл глаза и «ожил», он сообщил, что ему представилось видение: кто–то несуществующий приходил к нему» /Там же, с. 192/.

Особый интерес представляют воспоминания Е. Н. Трубецкого, ближайшего друга и биографа Соловьева. Он рассматривал соловьевские видения как галлюцинации, но приводил их ярко и подробно, без собственных интерпретаций, к тому же передавая отношение к ним самого Соловьева. Трубецкой вспоминал: «У него бывали всякого рода галлюцинации — зрительные и слуховые; кроме страшных были и комичные, и почти все были необычайно нелепы. Как–то раз, например, лежа на диване в темной комнате, он услыхал над самым ухом резкий металлический голос, отчеканивавший каждое слово: «Я не могу тебя видеть, потому что ты так окружен» В другой раз, рано утром, тотчас после его пробуждения, ему явился восточный человек в чалме. Он произнес необычайный вздор по поводу только что написанной Соловьевым статьи о Японии («ехал по дороге, про буддизм читал, вот тебе и буддизм») и ткнул его в живот необычайно длинным зонтиком. Видение исчезло, а Соловьев ощутил сильную боль в печени, которая потом продолжалась три дня. Такие болевые ощущения и другие болезненные явления у него бывали почти всегда после видения. По этому поводу я как–то сказал ему: «Твои видения — просто–напросто галлюцинации своих болезней» Он тотчас согласился со мной. Но это согласие нельзя истолковывать в том смысле, чтобы Соловьев отрицал реальность своих видений. В его устах слова эти значили, что болезнь делает наше воображение восприимчивым к таким воздействиям духовного мира, к которым люди здоровые остаются совершенно нечувствительными. Поэтому он в подобных случаях не отрицал необходимости лечения. Он признавал в галлюцинациях явления субъективного и притом больного воображения. Но это не мешало ему верить в объективную причину галлюцинаций, которая в нас воображается, воплощается через посредство субъективного воображения во внешней деятельности. Словом, в своих галлюцинациях он признавал явления медиумические. И в самом деле, как бы мы ни истолковывали спиритические явления, какого бы взгляда мы ни держались на их причину, нельзя не признать, что самые явления переживались Соловьевым очень часто. Он, во всяком случае, был очень сильный медиум, хотя и пассивный» /Трубецкой, т. 1, с. 21 (107)/.

О медиумизме Соловьева в его последние годы жизни было хорошо известно Сергею Маковскому, который встречал философа в Раухе, в Финляндии, гостя подростком у Н. Е. Ауэр. В своей книге «Портреты современников» Маковский вспоминал: «Владимир Соловьев не раз поверял ей (Ауэр. — В. К.) свои тайные видения. От нее не раз слышал я рассказы об этой «ненормальности» философа. Он был галлюциантом закоренелым. (…) С призраками он общался.., мертвые приходили к нему запросто. Занятый вопросом о соединении православной и католической церквей (сам как будто принадлежал к обеим одновременно), он разговаривал с тенями исторического прошлого, вступал с ними в богословские споры… Одной из теней была Зоя Палеолог, ставшая Софией по выходе замуж за Ивана Третьего, наследница византийских базилевсов, символ Третьего Рима и посланница Ватикана, которым она воспитывалась в католической вере (после падения Царьграда), — посланница, предавшая, однако, как только вступила в московские пределы, и папу, и папского легата» /Маковский, с. 74–75 (57)/.

В своей статье «Последние годы Владимира Соловьева» С. Маковский снова обращается к теме соловьевских видений, известных ему через Ауэр: «Н. Е. Ауэр была одной из тех, кому он верил и кому доверял свои таинственные видения. Искушенная во всех тонкостях интеллектуализма конца века, она восторгалась гениальностью Соловьева, умела его слушать и ничему не удивлялась. После Рауха он часто навещал ее и в Петербурге (больше по вечерам), чтобы поделиться мыслями и рассказать о являвшихся к нему запросто призраках… Он любил говорить о мире загробном. (…) Он не сомневался в реальности своих «видений», беседовал с призраками подолгу в бессонные ночи…» /Там же, с. 279–280/.

Как совершенно справедливо отмечает С. Маковский, в одном из стихотворений, посвященных Н. Е. Ауэр, Соловьев передает «ответ сердца на зов умерших»:

Лишь только тень живых, мелькнувши, исчезает,

Тень мертвых уж близка,

И радость горькая им снова отвечает

И сладкая тоска.

Что ж он пророчит мне, настойчивый и властный

Призыв родных теней?

Расцвет ли новых сил, торжественный и ясный,

Конец ли смертных дней?

Но чтоб ни значил он, привет ваш замогильный,

С ним сердце бьется в лад,

Оно за вами, к вам, и по дороге пыльной

Мне не идти назад.

(23 апреля 1895 г.)

Мы уже упоминали знаменитое стихотворение Соловьева «Les Revenants» («Привидения»), в котором он обращается к тем своим гостям из «сумеречной области», которые его постоянно посещали. Небезынтересно сравнить это стихотворение с аналогичным произведением К. Н. Батюшкова «Привидение», которое было опубликовано в «Вестнике Европы» еще в 1810 г. и, вполне вероятно, было известно Соловьеву, чьи «Привидения» были опубликованы в том же журнале через 90 лет (16 января 1900 г.). К тому же, еще Пушкин отозвался на это сочинение Батюшкова, которое было, по сути, переводом элегии Парни «Le Revenant» /сопоставление с оригиналом см.: Эткинд Е., с. 121–124 (133)/. Русский поэт, которого в своем послании к нему Пушкин и назвал «Парни Российской», переносит удовольствие от любовных шалостей в «потустороннюю жизнь» привидения:

… но из могилы,

Если можно воскресать,

Я не стану, друг мой милый,

Как мертвец тебя пугать.

Нет, по смерти, невидимкой

Буду вкруг тебя летать;

На груди твоей под дымкой

Тайны прелести лобзать…

Соловьев же трагически воспринимает приходы своих ночных «гостей»:

Нитью непонятною сердце всё привязано

К образам незначащим, к плачущим теням.

Что–то в слово просится, что–то недосказано,

Что–то совершается, но — ни здесь, ни там.

Для мистика Соловьева очевидно то, что неведомо элегическим поэтам Парни и Батюшкову: «призраки», возвращаясь к живым, и «ощущают» по–иному, и ждут какого–то особого ответа, и — способны раскрывать вечные тайны:

Бывшие мгновения поступью беззвучною

Подошли и сняли вдруг покрывало с глаз.

Видят что–то вечное, что–то неразлучное

И года минувшие — как единый час.

Именно со стихотворением «Les Revenants» связано невероятное событие в жизни Соловьева — переписка и встреча с А. Н. Шмидт в течение последних пяти месяцев его жизни.

В своем дневнике Шмидт записывала необычные «откровения», которые телепатическим путем получала от некоего «Небесного Возлюбленного». Он неоднократно ей, между прочим, говорил и то, что ныне живет в смертном теле.

По прочтении «Трех разговоров» Соловьева Шмидт поняла, что он и есть ее подлинный единомышленник, который, возможно, сам не осознает свое предназначение и духовное «естество». Она написала философу письмо с изложением всех ее «верований и чаяний», он ответил, завязалась переписка. (О взаимоотношениях Соловьева и Шмидт — далее, в главе «Христианская София», подглавка «София и Церковь». Подробнее о Шмидт см.: Кравченко, с. 183–193 (47).)

В одном из писем она разбирает его стихи, комментируя особенно «Les Revenants». В своей «Исповеди» она вспоминала: «С невыразимым волнением я написала ему свое толкование на каждый стих, а на последние — такое (…): «Этих минувших лет, спросила я его, было 1867, не так ли? (От смерти Иисуса до 1900 г.)»».