О воззрениях Соловьева на Софию в 1880–х годах мы можем узнать из его полуанонимной работы, включенной в качестве отдельной главы в роман известного писателя А. Ф. Писемского под названием «Масоны». Об этой странной литературной пробе мы узнаем из книги племянника философа — С. М. Соловьева, который не указывал ни главы, ни ее содержания, а просто удостоверял факт личного написания Вл. Соловьевым фрагмента романа А. Ф. Писемского.

Разыскать эту главу, написанную Соловьевым, в романе Писемского не составляет никакого труда. Это глава XII из части второй. Она достаточно резко отличается, выдается из нарративно–художественного повествования своей усложненностью, как бы утяжеленностью теоретического содержания, неожиданным глубоким оккультно–философским экскурсом в оригинальную космо–и антропогенетическую мифологему. Подробное изложение своего софийного учения Соловьев вкладывает в уста не кому–нибудь, а главному идеологу масонов в романе, и одновременно — православному священнику. Его речь звучит сразу после обряда бракосочетания другого масона, главного героя романа, в сельском храме, перед многочисленными прихожанами (большинство которых, правда, составляли сельские женщины и дети).

Сама идея включения в православное богослужение, как уточнил Соловьев, «заранее сочиненного священником слова», а по сути — откровенной мистико–философской проповеди является достаточно необычной. Судя по тому, что в дальнейшем Соловьев не изъял эту главу из романа Писемского (опубликованный впервые в 1880 г., он неоднократно переиздавался и при жизни Соловьева), он был вполне удовлетворен ее содержанием. Да и сам автор романа не считал нужным вносить какие бы то ни было купюры в текст Соловьева.

Написание этой главы Соловьевым совпало с его работой над «Чтениями о Богочеловечестве», где уже подробно и без обиняков рассмотрено учение о Софии (в романе имя Софии ни разу не упомянуто, но она прямо подразумевается под достаточно прозрачными определениями: «возлюбленная божеством натура мира» и т. д.).

Нужно заметить, что и вся глава, а не только заключающая ее речь священника, представляет серьезный интерес для нас, поскольку явилась фактическим «слепком» духовных увлечений философа того времени. До того как герои романа услышали речь масона–священника в церкви, они посетили юродивого Андреюшку (у которого мать невесты даже попыталась получить благословения). Затем главные герои побывали в гостях у Пилецкого — старого приверженца Татариновой, у которой в секте хлыстовского толка он долго находился, называя Екатерину Федоровну своей «духовной матерью». В двухчасовом разговоре с Пилецким главные герои упоминали Я. Беме, причем в уста помещику–масону Соловьев вложил чуть ли не собственное суждение или мнение своего любимого учителя П. Д. Юркевича: «Простой сапожник, он прорек то, что и греческим философам не снилось» /Писемский, с. 321 (68а)/.

Затем заговорили об отечественных аскетах, и, наконец, открыто заявив о себе как о русских мартинистах — масонах, в подробностях рассмотрели практику «умного делания». Таким образом, Соловьев представил панораму русского мистицизма XIX в., и каждому из его направлений была дана краткая и емкая характеристика. Понятно, что подобный экскурс был небезынтересен и А. Ф. Писемскому. Как известно, он серьезно изучал еретические движения в России и даже принимал непосредственное участие в работе комиссии по рассмотрению хлыстовских дел.

Подтверждением того, что глава из «Масонов» действительно принадлежит перу Соловьева, мы находим в его архиве. Среди черновых набросков, причисленных работниками архива к статье о метафизике, находится черновик того самого фрагмента о Софии (в романе — речи священника), ради которого, видимо, Соловьев и принял участие в чужой работе инкогнито.

Примечательно, что в архиве философа речь священника представляет собой никак не названный текст. Сначала (листы 3–6) написанный малопонятным, очень спешным или небрежным почерком Соловьева, а затем — с 7 по 11 лист — идет копия предыдущего текста, переписанного чужим, понятным и аккуратным почерком, видимо, для включения в роман. Других подготовительных материалов Соловьева к этой главе романа Писемского не обнаружено. Можно было бы предположить, что весь исторический экскурс написан самим Писемским, тоже видным специалистом в этих вопросах, или в соавторстве. Но представляется все–таки, что вся глава написана русским философом (да и Сергей Соловьев говорит о «главе», а не фрагменте главы в романе), несмотря на то что сохранилась только речь священника.

Воспроизведем текст из архива Соловьева полностью (при желании, его можно сравнить с речью священника в конце главы романа Писемского.

«Тайна сия велика есть, аз же глаголю во Христа и во Церковь», — так говорит о браке богомудрый и боговдохновенный Апостол; о сей великой тайне, вас отныне ее причастным, не в откровение неизвестного, а в напоминание об известном, хочу я предложить богомыслием внушенное слово.

Брак Христа и Церкви есть восстановленный союз Бога с творением. Союз восстановленный указует нам на союз первоначальный, коего нарушение потребовало восстановления. И воистину, Бог от века был в теснейшем союзе с творением сиречь с натурою, и союз сей ни на чем ином мог быть основан, как на том, что служит основанием всякого истинного союза и первее всего союза брачного, разумею на взаимном самоотвержении или чистой любви; ибо Бог, изводя из себя творение, на него, а не на себя обращал волю свою, а подобно сему и тварная натура не в себе, а в Боге должна была утверждать бытие свое, нетленным и чистым сиянием божественного света должна была она вечно питать горение < надписано над предыдущим словом — «пламя»> своего жизненного начала <надписано и зачеркн. — «духа»>.

Но владычествующий дух первозданной натуры, князь мира сего, первый носитель божественного света в природе, отчего и называется он Люцифером, сиречь светоносцем или Денницею, — действием воли своей расторг союз Бога с натурою, отделил огонь своей жизни от света жизни божественной. Он долженствовал быть осуществителем, захотел быть сам себе светом и в себе, а не в Боге иметь единственный предмет своего стремления. Обратившись против сущего, изрек он из себяЯ есть.И это Я есмь несокрушимую стену воздвигло и <см. л. З, об., рукописи Соловьева> стало <это слово зачеркнуто> бездною непроходимою пролегло между Богом и натурою. Расторг союз их, а с ним расторглась и связь самого творения, в подчинении единому сущему состоявшая. Всевозм<ожная? — неразб.> множественность тварей по примеру вождя своего воскликнула Я есмь! И воспламенел жизненный огонь всякой твари диким и мрачным пламенем, и все они устремились друг против друга, и каждая тщилась уничтожить всех других, чтобы можно было ей сказатьЯ и только я есмь.

Но сие беззаконное действие распавшейся натуры не могло уничтожить вечного закона Божественного единства, а должно было только вызвать противодействие оного, и вот во мраке духов злобы порожденного хаоса с новою силою возсиял свет божественного логоса (слова или разума).

<в рукописи зачеркн. (л. 4:) тот своей натурой (?) во тьме светит и тьма его не объ(емлет)>.

Его действием дух беззакония заключен в свою внутреннюю темницу, где он вечно сгорает и вечно вновь возжигается в огне своей собственной воли <в рукописи (л. 4) зачеркн. — «лишенного силы внешнего света»> всем тварям положены ненарушимые пределы их бытия и деятельности в числе, мере и весе, в силу чего ни одна тварь не может вне своего назначения, одною волею своею действовать на другую и вредить ей. Таким образом, воспламененный духом самовозвышения и злобы великий всемирный пожар залит был зиждительными водами Логоса, над коими носился Дух Божий, — и скоро весь мрачный и безобразный Хаос действием творческого слова превратился в светлый и стройный космос.

Но если низвержение возставшего духа в мрачную бездну и приведение в законный порядок всех тварей <зачеркн. — «соответ», надписано и зачеркн. — «удовлетв»> правде Божией, то оно еще не удовлетворило любви Божией. Недовольно было любящему божеству быть связанным с возлюбленной его, сиречь с натурою мира, одною внешнею связью естественного закона и порядка; оно желало иметь с нею внутреннюю…

<далее — отсутствие листа в рукописи>

Но и в сем жалком состоянии падения не вконец порвалась, согласно сказанному, связь человека с началом божественным. Ибо человек не отверг сего начала в глубине существа своего, как сделал сие сатана, а лишь уклонился от него внешним стремлением, сиречь похотью, а потому в силу сего внешнего или центробежного стремления, подпавши внешнему рабству натуры, сохранил однако внутреннюю свободу, а в ней и залог восстановления, как некий слабый луч райского света или некое семя Божественного Логоса, который во тьме светит и тьме его не объять. И поколику Бог только через свободную душу человека имеет союз с тварью, то когда человек из райского <зачеркн. — «ограды», надписано сверху и зачеркн. — «твердын»> низпавши на землю труда и страдания, и Божество должно было последовать туда за ним, дабы на месте падения возстановить падшаго, и поколику человек из духа стал плотию в силу земной похоти, и Божество должно было стать плотию: в силу небесной любви. И Слово плотию бысть и всемия в ны. Райский луч просиял лучезарным светом, и заложенное в естестве человеческом семя спасения произрастило новое древо жизни. Распавшееся в Адаме существо наше снова воссоединилось во всех частях своих. Человечество стало Церковью, и как вновь обретенная невеста предстала пред искавшим ее небесным женихом. И если прежде всего всякий человек как образ прежнего греховного Адама искал плотского на похоти основанного союза с своею оторванною натурою, т. е. с женою, так ныне как новый духовный Адам восстановил духовный союз с новою Евой, сиречь с человечеством или Церковью, каждый отдельный человек, сделавшись образом этого нетленного небесного Адама должен и в натуральном союзе с женою не к иному чему стремиться, как к тому, чтобы в малом осуществить то, что первообраз его, сиречь Христос, осуществил в великом. Ибо как Христос взыскал невесту свою, сиречь человечество из одной чистой любви к нему, а остальное, т. е. все домостроительство нашего спасения, — воплощение Христа, его земная жизнь до смерти, и воскресение и его пребывание с Церковью до скончания веков — суть лишь следствие осуществления той чистой любви, которую он имел к невесте своей изначала. Так и в человеке основанием брачного союза должны быть чистая духовная любовь, все же остальное должно быть только следствием и ее выражением и осуществлением, и не целью в себе. Тогда и в самом плотском жит<ельстве?> возсияет небесный свет и плоть одухотворится как одухотворилось тело Христово. Таким образом совершенно обратно тому, что соделал Адам, погасивший дух свой в плотском стремлении. Ибо хотя Христос и Адам оба восприняли плоть и жизнь плотскую, но на противоположных основаниях. Христос воспринял плоть из чистой любви, ради спасения другого, Адам же из похоти ради собственного наслаждения, а посему Адамово воплощение произвело рабство натуре, Христово же свободу духа, ибо Христос во плоти одухотворил плоть, и в смерти умертвил смерть. Так и мы, последуя главе своему, можем и в самом плотском соединении осуществить чистоту духовную, если только это плотское соединение будет для нас не целью и не первым побуждением, а лишь крайним следствием последнего довершения внутреннего духовного соединения сердец. Вот про какое соединение человек да не разлучит.

Итак, вы ныне во Христе сочетавшиеся орат и сестра, когда слышали заповедь Божию Адаму и Евве <так!>: Плодитесь, множитесь и населяйте землю, то заповедь сия в плотском своем смысле не только язычниками, но и скотами осуществляемая, для вас христиан, дважды просвещенных, не плотское токмо должна содержать разумение. Плодитеся, сиречъ приносите плоды Духа Святого во всякой добродетели, множитеся, сиречь умножайте познание Ваше о предметах божественных и населяйте Землю, землю новую, иде же правда живет. Аминь.

/РГАЛИ. Ф. 446, оп. 2, ед. хр. 18, л. 3–11/

Первый вопрос, который возникает, касается Софии. Почему она здесь не названа, а выступает в скрытом виде как «человечество», «Церковь» или «натура мира»? Есть очевидный ответ: авторство произведения в целом принадлежало Писемскому, а потому Соловьев не хотел до времени (или никогда?) открывать свое инкогнито. Упоминание о Софии было бы, как личная печать, очевидным знаком связи с соловьевским учением. Но ни раскрывать свое сотрудничество, ни ставить в ложное положение старшего друга философ не хотел (ведь упоминание о Софии на фоне ясного изложения софийного учения, могло навести образованного читателя на мысль о плагиате). Напомним, работа над отрывком из романа шла параллельно с подготовкой «Чтений о Богочеловечестве», в которых Соловьев подробно развивал свое учение о Софии.

Учитывая тот факт, что речь священника в романе одновременно является скрытой проповедью масонства, не стоит удивляться тому, что в ней подчеркнуты и, возможно, намеренно усилены явные параллели с учениями Бёме и каббалой, которые масоны почитали в качестве источников сакрального знания. Напомним, что Бёме отходит от канонических представлений в вопросе о причинах падения Адама (поскольку тот отождествил себя с животными, воспламенившись похотью; потому, утратив андрогинность, он обрел пол по воле божией). У Соловьева откровенно бёмевская мысль развита в русско–масонском духе — о необходимости пробудить и усовершенствовать «внутреннего человека». Соловьев связывает этого «внутреннего человека» со свободой воли и подчеркивает неразрывную связь человеческого существа с Божеством: «Ибо человек не отверг сего начала в глубине существа своего, как сделал сие сатана, а лишь уклонился от него внешним стремлением, сиречь похотью, а потому в силу сего внешнего или центробежного стремления, подпавши внешнему рабству натуры, сохранил однако внутреннюю свободу, а в ней и залог восстановления, как некий слабый луч райского света или некое семя Божественного Логоса, который во тьме светит и тьме его не объять».

Соловьев отдает здесь явное предпочтение антропологии, а не космологии, как в собственном учении. Даже возникновение жизни в материальном мире, распадения единства живых существ он объясняет проявлением дьявольского эгоцентризма, начинающегося с утверждения: «Я есть!», а затем обуянного стремлением доказать: «Я и только Я есть». Именно с дьявольской злобой и враждебностью живых существ друг другу он связывает само появление хаоса в материальном мире («во мраке духов злобы порожденного хаоса»).

Но стоит обратить внимание на то, что в речи священника происходит совершенно определенный отход от библейского учения о сотворении мира. Он подспудно предполагает то каббалистическое начало существования мира, которое основано на исходном «стягивании» Бога внутри своей безграничности и появление в нем «другого», как внебожественного мира, воспринимающего эманацию божественного света. Нельзя не согласиться с тем, что именно так нужно интерпретировать завуалированный смысл следующего отрывка из речи священника: «…ибо Бог, изводя из себя творение, на него, а не на себя обращал волю свою, а подобно сему и тварная натура не в себе, а в Боге должна была утверждать бытие свое, нетленным и чистым сиянием божественного света должна была она вечно питать горение своего жизненного начала».

Рассматриваемая нами космология позволяет понять, почему Люцифер смог «действием своей воли» расторгнуть союз Бога с натурою, и причину того, что он «отделил огонь своей жизни от света жизни божественной». Это могло быть только в «другом» мире, не относящемся непосредственно к изначальному Богу. В мире, в котором, как написано в рукописи (но изъято из текста романа), Люцифер мог «в себе, а не в Боге иметь единственный предмет своего стремления» /РГАЛИ. Ф. 446, оп. 2, ед. хр. 18, л. 3/. Как мы видели, в «России и Вселенской церкви» Соловьев объяснял сущность материального мира: он неизбежно связан с миром Божественным, но в субъективном восприятии Софии–мировой души (как «первой твари» и «первой материи») он предстает видоизмененным и обращенным. Материальный мир оказывается только ложным аспектом или иллюзорным представлением Божественной всеобщности /см.: Соловьев, с. 339 (89)/

Далее, следуя логике данной версии происхождения мира, возникает совершенно небиблейская коллизия превращения исходного тварного мира хаоса — в более или менее упорядоченный космос под воздействием Духа Божьего. В речи священника прямо говорится о том, что по наущению Люцифера, впервые заявившего «Я есть!» и противопоставившего себя Богу, — тварный мир также взбунтовался против изначального божественного единства, устремившись фактически к самоуничтожению: «…множественность тварей по примеру вождя своего воскликнула Я есмь! И воспламенел жизненный огонь всякой твари диким и мрачным пламенем, и все они устремились друг против друга и каждая тщилась уничтожить всех других, чтобы можно было ей сказатьЯ и только я есмь».

Божественный Логос (в рукописи также дописано — «слово или разум») погасил порожденный хаос — «всемирный пожар» своими «зиждительными водами». И здесь–то и возникаютшесть дней творения(заметим, здесь уже только в тексте романа, а не в рукописи! Очевидно, этот пассаж был добавлен при правке окончательного текста или при его подготовке непосредственно к печати). В отличие от Ветхого Завета, у Соловьева эти «шесть мировых дней» означают не «творение мира из ничего», а превращение хаоса «беззаконного действия распавшейся натуры» — в божественный космос. Обратимся к тексту романа: «…воспламененный князем века сего великий всемирный пожар залит зиждительными водами Слова, над коими носился дух божий; в течение шести мировых дней весь мрачный и безобразный хаос превращен в светлый и стройный космос; всем тварям положены ненарушимые пределы их бытия и деятельности в числе, мере и весе…» /Писемский, с. 263 (68а)/.

Можно вновь развить наше прежнее рассуждение о причинах резкого отказа Соловьева от «гнусного догмата» о вечных мучениях грешников (см. выше, в главе «Спиритическая София», подглавке «Спиритизм в философии Вл. Соловьева») в устном варианте последнего, двенадцатого «Чтения о Богочеловечестве». В воспроизведенной в романе космологии получается, что вечные муки испытывает только Люцифер. Как сказано в рукописи романа, действием Логоса «…дух беззакония заключен в свою внутреннюю темницу, где он вечно сгорает и вечно вновь возжигается в огне своей собственной воли <в рукописи (л. 4) зачеркн.>…» Это «низвержение восставшего духа в мрачную бездну» происходит накануне превращения хаоса в светлый космос действием Духа Божия. Отсюда понятно, что все люди — грешники и праведники — становятся обязательными участниками будущего воссоединения космоса и Царства Божия, а Люцифер навечно остается в своей мрачной бездне. Зачеркнутое пояснение — «лишенного силы внешнего света» — еще раз подтверждает тот факт, что Люцифер оказывается за пределами благотворного воздействия Духа Святого, а значит не сможет вместе со всем космосом воссоединиться с Богом.

Видимо, «дух беззакония» олицетворяет собой тот «хаос», который извечно присутствует в Боге. В работе «Россия и Вселенская церковь» он прямо высказал эту мысль: «Возможность хаотического существования,от века содержащаяся в Боге,вечно подавляется Его могуществом, осуждается его истиной, уничтожается его благостью. НоБог любит хаос и в его небытии,и Он хочет, чтобы сей последний существовал, ибо Он сумеет вернуть к единству мятежное существование, Он сумеет наполнить бесконечную пустоту изобилием Своей жизни. Поэтому Бог дает свободу хаосу. Он удерживает противодействие ему Своего могущества в первом акте Божественного бытия, в стихии Отца, и тем выводит мир из его небытия» /Соловьев, с. 335 (89); курсив мой. — В. К./.

Соловьев снимает значительную часть ответственности за отпадение природы от Бога с Софии, обвиняя в нем Люцифера. И здесь не может быть речи ни о каких гностических мотивах, а, наоборот, интерпретируется явно православная идея противостояния «князя мира сего» высшему Богу.

София в этом отрывке однозначно ассоциируется с Церковью, которая связана брачными узами со Христом, вплоть до последних времен. Церковь — не только сила осуществленного духовного единства и человеческой солидарности, она также есть прообраз будущего целостного человечества («Богочеловечества»).

Как видно из других произведений Соловьева, не только философских, но и поэтических, он не отказывался от представления о вине или, скорее, беде самой Софии, ответственной за бессознательно допущенный ею хаос в материальном мире. В прологе шуточной пьесы «Белая Лилия» (начатой в том же 1878 году, в котором создавались и знаменитые «Чтения о Богочеловечестве»), черт Китоврас приходит к своему хозяину — «владетельному духу, покровителю земли» Геодемону с докладом о том, что на земле наступают «последние дни», созрели всходы «адской нивы».

Китоврас: Подлунный мир круговорот свой начал,

Продолжил, совершил!

И если б, государь, из телескопа

Ты в мир земной взглянул,

Ты б увидал, что, как во дни потопа,

В грязи он потонул!

/Соловьев, с. 270 (96)/

Иначе говоря, дьявольские силы если и инспирировали быстрейшее наступление Апокалипсиса, то не они в полной мере несут за него ответственность: Геодемону, для того чтобы увидеть то, что происходит на земле, нужно смотреть в телескоп из своего «четвертого измерения», в котором он постоянно находится. Судя по всему, это и есть само средоточие вечного хаоса, та «внутренняя темница», «где он вечно сгорает в огне своей собственной воли и вечно вновь возгорается в ней» /Писемский, с. 263 (68а)/.

Вина и беда Софии состояла в том, что она допустила воздействие духов злобы на земных тварей, их междоусобную рознь, когда «воспламенел жизненный огонь всякой твари диким и мрачным пламенем» и каждая отдельная особь с криком «Я есмь» устремилась самоутвердиться за счет всех других. Но ведь София и сама есть — «первая тварь», она подвержена влиянию извне, как благотворному так и злому. Главное, что она подчинилась воздействию Логоса. Потому Бог прощает ее, слабую и неразумную, он снисходителен к ее временному заблуждению.