Соловьев дважды подробно рассматривал этапы раскрытия божественной истины в человечестве — в «Чтениях о Богочеловечестве» и в «России и вселенской церкви». Первой ступенью откровения, по его убеждению, был античный политеизм и все религии природы. Результаты обобщения первичного постижения божества формировались в первобытной и затем — развитой мифологии, тесно связанной с религией, философией и естественнонаучным знанием.

В пятой лекции «Чтений о Богочеловечестве» Соловьев, рассматривая Софию какидею,т. е. живое начало, показал, что в греческом сознании божество открылось как гармония и красота. Но Соловьев подчеркивал: «Если древний грек познавал божественное начало только как гармонию и красоту, то, конечно, он не познавалвсейего истины, ибо оноболеечем гармония и красота, но, не обнимая собоювсейистины божественного начала, этот идеализм очевидно представлял, однако, некоторый вид, некоторую сторону Божества, заключал в себе нечто положительно божественное. …без сомнения, должно признать греческий идеализм как первый положительный фазис религиозного откровения, в котором божественное начало, удаленное из чувственной природы, явилось в новом светлом царстве, населенном не бедными тенями материального мира и не случайными созданиями нашего воображения, а действительными существами, которые с чистотою идеи соединяют всю силу бытия и, будучи предметами созерцания (для нас), в то же время суть и субъекты существования (в себе самих)» /Соловьев, с. 65–66 (100); курсивСоловьева/.

Древние боги и богини, как «субъекты существования для самих себя» и «предметы созерцания для нас», существовали в древнегреческом сознании уже в законченном, сформированном виде. В древнейших религиозных представлениях они более сливались с природными стихиями, силами и общими символами. И все же в греческих богах сохранялась древняя мощь первобытных сил. И Соловьев непосредственно столкнулся в своем собственном религиозно–мистическом опыте с этими силами, соединенными в божественном образе.

В мифологическом плане взаимоотношения Соловьева и Софии вполне могут быть описаны как необычная версия вечной истории о нисхождении богини к смертному герою, который влюбляется в Небесную Деву и трагически гибнет из–за своей любви. В случае Соловьева богиня снизошла к нему в виденьях и спиритических сеансах как Небесная Дева, добилась его любви, затем стала преследовать и мучить философа, и лишь в самом конце его жизни они примирились.

Что является поразительным и несомненным, так это отношение Соловьева к своей небесной покровительнице, главным образом как к языческой богине. Мысль может показаться не только парадоксальной, но и кощунственной для тех, кто стремится представить Соловьева ортодоксальным христианином. Но речь идет о мыслителе, увлекающемся спиритизмом, о поэте–философе, ищущем основ новой метафизики, который с раннего детства приобщен к чудесной тайне божественной любви в облике прекрасной дамы.

Иначе говоря, богиня молодого Соловьева в его личном мифе — проявление древней богини, очевидно, одной из первых упоминаемых в мифологических системах древнейших народов, которых сам философ перечисляет в своей первой опубликованной статье «Мифологический процесс в древнем язычестве» (1873). Соловьев объясняет появление этой богини так: первобытное божество было безусловно единым, но необходимость его внешнего проявления для человека придает ему двойственность, когда наряду с верховным божеством появляется«…материальная причина проявления,первоначальная натура, воспринимающая его образовательное действие и сама, пассивно его определяя,производящая мир новых форм.Как начало воспринимающее и рождающее, это есть сила женственная, и древний человек, не знавший отвлеченных понятий, олицетворил ее в образе женского божества — первой богини, всеобщейматери…»/Соловьев, с. 24–25 (83)/. Она была известна под именами Адити, Урания, Милитта, Астарта, Митра, Афродита…

Но кем же была Возлюбленная для юного философа–поэта? Она уже не всесильная древняя богиня, не та могущественная, стихийная сила, которая крушила легендарных великанов и вдохновляла дикие оргии. Она, скорее, тень древнего божества, потому и ведет себя по–другому: зачастую не требует любви, а молит о ней; не жаждет кровавых жертв, а ищет постоянного внимания; не наводит ужас, а упрекает и жалуется…

Но эта богиня способна ревновать, менять обличья, вводить в спиритический транс. Для героя–Соловьева она, безусловно, живая и самостоятельно действующая, темпераментная и непредсказуемая.

Эта коллизия вызывает в памяти один из печальных рассказов А. В. Амфитеатрова «Мертвые боги»: герой одной тосканской легенды X в. ночью посетил древнее святилище Дианы–охотницы в Риме, пожертвовал мертвой богине капли своей крови и тем возродил ее. Богиня так призывала его: «Семь веков прошло, как закатилось солнце богов и я, владычица ночей, умерла, покинутая людьми, нашедшими себе новых богов в новой вере (…). Жертвенный огонь не возгорался на моей могиле, я не обоняла сладкого дыма всесожжений. Не могут боги жить без жертв; безжертвенный бог засыпает сном смерти. Я спала в земле, как спят человеческие трупы (…); Я — мертвая богиня побежденной веры, царица призраков и мертвецов! Юноша разбудил меня. Он пришел на таинственный зов, он оживил мой храм и согрел огнем мой жертвенник (…). Николай Флореас! Хочешь ли ты забыть мир живых и здесь в пустыне стать полубогом среди забытых богов? (…) Скажи: хочу! — отрекись от своего мира, и я отдам тебе свою любовь, которой не знал еще никто из богов и смертных» /Русская новелла, с. 41 (72)/. И юноша отказался от мира людей во имя небывалой любви. Для окружающих он превратился в помешанного и колдуна, одержимого дьяволом, за что был приговорен к сожжению на костре.

Заметим, что Соловьев не отказался от мира живых, да и богиня, явившаяся ему в каирской пустыне, не требовала такой жертвы. Однако ночные призраки, постоянно посещавшие философа, напоминают известные контакты с миром мертвых. И интерес Соловьева к магии (конечно, ее высшему уровню — теургии) вполне соотносится с культом древней богини. Однако он не присягал своей богине на верность, не становился ее рабом или фанатическим служителем. Он даже не предполагал посвящать ей всю свою жизнь.

Как ни странно, взаимоотношения богини и юного Соловьева более напоминают взаимоотношения женского духа–покровителя (айями) и древнего шамана. Как подчеркивает Μ. Элиаде, айями, как «небесная супруга» шамана (или «супруг» у шаманки), лишь помогает в обучении или экстатическом опыте, но не участвует в посвящении шамана (т. е. наделении его магической силой и обретении особых «профессиональных» навыков). Даже определенный эротический элемент в этих взаимоотношениях не является обязательным для экстатического призвания шамана. В сибирском шаманизме часть функций небесного Существа (духа) берет на себя Великая Мать Зверей, дающая шаманам и всем людям право охотиться и питаться телами животных. Женский «дух–покровитель», в свою очередь, дает шаману духов–помощников, необходимых для экстатических «путешествий» на Небо или в Ад /Элиаде, с. 88 (129)/.

О непосредственных контактах Соловьева с его богиней мы знаем по сохранившимся «автоматическим записям» Соловьева, которые подробно проанализируем в главе «Спиритическая София». В данном случае обратим внимание на довольно характерный фрагмент соловьевских записей, в которых проявляется странное представление философа о возможнойсмертиего небесной возлюбленной (может быть, как «умерли» языческие богини с наступлением христианских времен?).

Богиня Соловьева, подвластная верховному мужскому божеству, в каком–то из неизвестных нам сеансов, видимо, говорила о своем скором освобождении. Соловьев обеспокоился, поскольку освобождение возлюбленной он понял как ее скорую кончину. И она его успокаивает: «Sophie. Я думаю, что ты неверно понимаешь свое предчувствие. Я буду свободна, но не умру (…). Я не умру, я буду свободна. Мы будем жить одною жизнью. Я дам тебе силы сделать все, что ты должен. Я буду твоею в этой жизни и в будущей. Мы никогда не расстанемся. Мы будем всегда жить одною жизнью. Я не хочу, чтоб ты горевал. Я не умру. Sophie» /РГАЛИ. Ф. 446, оп. 1, ед. хр. 40, л. 6/.

Как бы то ни было, она — высшее существо, приближенное к Богу. Потому, как и многие древние богини — Иштар, Исида, Астарта, Деметра, Кибела и Афродита, — она обещает бессмертие тому из смертных, кто вступил с нею в священный союз. (Μ. Элиаде Кибелу прямо называет ««вдохновительницей» и проводницей человека на пути к бессмертию» /Элиаде, с. 109 (127)/).

В одном из сеансов София сообщает своему корреспонденту: «Sophie. Я думаю, что ты должен быть спокоен: у Бога довольно сил, чтобы оживить тебя. Будь только верен мне и люби меня больше всего. Я до того буду мучить тебя, пока ты совсем не расплавишься, и не будешь ничего колючего в себе иметь. Я мало мучила Тебя. Sophie» /Там же, л. 5, об./.

Мотив обязательных мучений возлюбленного — это прямое указание на связь Софии с древней богиней. Богоматерь в христианстве — милостивица, она не может, просто не способна мучить того, кто ее любит и обращается к ней за помощью.

В позднем христианстве все темные стороны божества персонифицируются в дьяволе. Это он и его подручные ведьмы, колдуньи призваны к содеянию зла. Древняя же богиня — противоречивое сочетание милости и жестокости, она одинаково способна и на рождение своего ребенка (физическое ли, духовное ли — все равно), и на его убийство (пожирание, растерзание, оскопление и тому подобное). В древней богине слиты светлая и темная стороны. Потому мучение ею возлюбленного — неизбежно.

Богиня Соловьева сама мучима постоянной ревностью. Она, правда, не грозит казнью за измену, но постоянно требует помнить ее, не забывать, несколько навязчиво и монотонно напоминает о своем чувстве.

«Sophia. Я буду ждать Тебя сегодня вечером. Милый, приходи непременно. Я не могу жить без тебя ни дня одного. Милый, радость моя <нрзб. — подумай?>, милый мой, жизнь моя, не расставайся со мной никогда. Я не могу жить без тебя, радость ты моя единственная, милый друг и счастие (?) мое, не покидай меня никогда, никогда. Мы не должны разним <нрзб. — разлив?> аться, не должны жить друг без друга. Я подарю тебе <нрзб. — вечное?> хорошее. Sophie».

«Sophie. Я буду тебя ждать скоро. Мы будем вместе навсегда. Я больше не хочу оставаться без тебя, не могу жить так. Милый мой, не обманывайся. Ты никого не должен любить, кроме меня. Не думай о других, я не хочу этого. Милый друг мой. Жизнь моя, радость моя. Желанный мой, я тоскую без тебя. Не покидай меня. Не оставайся так долго без меня, радость моя единственная. Я буду молиться за тебя. Не обмани меня. Милый мой, жизнь моя, не огорчай меня, не думай о других никогда, никогда. Я не хочу этого. Sophie» /Там же, лл. 2; 2 об.; 3 об./.

Несомненно, богиня Соловьева обладала определенным характером, духовной самостоятельностью и некоей непостижимой внутренней эволюцией. Так, в одной из «автоматических» записей она сообщает: «Медленно, но постоянно я перерождаюсь, друг мой. Я буду твоею. Мы двое будем делать то дело, к которому ты призван» /Там же, л. 16/.

Поскольку на этом же листе рядом упомянуты работы Августина Блаженного — «1. La cite de Dieu. 2. Les confessions» («О граде Божием» и «Исповеди»), мысли Соловьева, прерванные медиумическим сеансом, текли в самом благочестивом направлении, и помощь небесной помощницы предполагалась в явно богоугодном деле.

Но главный мотив их общения состоит в том, что она обосновывает свои абсолютные претензии на любимого и аргументирует их неизбежное слияние на веки вечные. Бессмертие героя ставится в прямую зависимость от усилий и милости богини, так же как и от его послушания и верности.

В мистериях незапамятных времен, например у древних британцев, богиня использовала замысловатую формулу: ее избранник не умрет «ни пешим, ни верхом на коне; ни в воде, ни на суше; ни на земле, ни в воздухе; ни в доме, ни вне дома; ни в башмаках, ни босым; ни одетым, ни голым» /Грейвс, с. 195/. Как показывают исследователи, часть этой формулы используется в масонском ритуале, который символизирует переход новообращаемого в духовную жизнь. Посвящаемого, «не голого и не одетого; не босиком и не обутого; не имеющего на себе ничего металлического, с опущенным на глаза капюшоном, с веревкой вокруг шеи, тащат к двери таким образом, что он то и дело останавливается» /Грейвс, с. 195 (32)/. Таким образом, в масонстве соединяется мотив привязки, мучения, направления героя против его воли, как фактического, но издевательского исполнения обещания злокозненной богини.

Демонстрируя свое могущество, древние богини часто ставили героев в такое положение, при котором их обещание не имело силы. Убийство героя совершалось, и в нем, как правило, участвовало какое–нибудь ритуальное животное, посвященное богине, — козел, вепрь, собака…

Если богиня и не убивала своего смертного возлюбленного, она часто карала его безумием или слепотой. Как отмечает Элиаде, и «небесная супруга» шамана не только помогает, но и мешает ему. «Постоянно охраняя его, она старается задержать его исключительно для себя на седьмом Небе и препятствует продолжению его восхождения в Небеса. Она также искушает его небесными яствами, что могло бы вызвать разрыв шамана с его земной женой и человеческим обществом» /Элиаде, с. 87 (129)/.

Представляется, что в реконструируемом нами соловьевском мифе богиня преследовала своего провинившегося возлюбленного к концу его жизни в образе черта. В этом облике мщения она беспокоила и пугала философа, мешала его работе. Притом этот самый черт не всегда был жутким чудовищем, пытавшимся его убить (ниже мы обратимся к воспоминаниям Макшеевой и записям Величко). Иногда черт являлся любезным искусителем. Племянник философа — С. М. Соловьев–младший — вспоминал один из рассказов на эту тему своего дяди: «Вчера я лежу в постели. Горит свеча. Кто–то, кого я не вижу, гладит меня по руке и нашептывает мне весьма дурные вещи. Я вскакиваю с постели, начинаюегокрестить и крестом выгонять за дверь» /Соловьев С., с. 330 (101)/.

Предчувствием близящейся вселенской катастрофы и постоянным противодействием темной силе были пронизаны последние годы жизни философа.

Но богиня меняла маски. И в поворотный момент перехода Соловьева на следующий этап его духовной эволюции она явилась как Знамение в образе Пресвятой Божией Матери, Девы Марии. Судя по всему, философ сумел оценить этот важнейший знак в своей судьбе.

Итак, если София — тень древней богини, то какой именно?