Об этой дольней Софии у Валентина Соловьев писал: «А между тем извергнутое из Плэромы бесформенное детище мятежного эона (называемое именем матери, только в еврейской форме множественного числа — Ахамот, испорченное из Га–Хакмот) томилось в полном мраке и лишениях. Сжалился над ней Христос и, снизойдя, собственной силой вложил в нее некоторый внутренний образ Плэромы, но только по существу, а не по знанию (то есть бессознательную идею), чтобы изгнанница могла чувствовать и скорбь разлуки, а вместе с тем имела бы и светлое предощущение вечной жизни. Совершивши это, Христос удалился в Плэрому, а устремившаяся за ним Ахамот была удержана Пределом. Тогда она впала в состояние смятения, более сильное (потому что более объективное, фактически–обусловленное), чем некогда ее мать — вышняя София. Страстные ощущения, которые испытывала Ахамот, были не только преходящим изменением, как у Софии, но и постоянной противоположностью. Она сама была уже объективированной страстью Софии, а ее собственные противоборствующие страсти объективируются еще реальнее и даже прямо материализуются. Вся влажная стихия в нашем мире — это слезы Ахамот, плачущей по утраченном Христе; наш физический свет есть сияние ее улыбки при воспоминании о нем, ее скорбь и туга застыла и отвердела в плотном веществе; из ее страха возникли сатана и демоны, а из ее обращения и стремления к утраченному произошли Демиург (космический ум) и прочие душевные существа. Во всем этом ей помогал посланный по мольбе ее Христом из Плэромы Спаситель или Утешитель (Параклэт). Он отделил Ахамот от ее низших порождений и пробудил в ней сознание, а она, от созерцания сопровождающих Спасителя ангелов, произвела свое высшее порождение — духовное начало в нашем мире, семя будущих духовных людей, пневматиков или гностиков» /Соловьев, с. 5–6 (99)/.

Наибольшее недоумение вызывает раскрытие Валентиновых сизигий в изложении Соловьева, который ссылается на Иринея. По Соловьеву, первые четыре сизигии, составляющие первую огдоаду, начатую первоотцом, следующие: Глубина и Молчание, Ум и Истина, Смысл и Жизнь,Человек и Церковь.Причем он не объясняет важнейшей детали, а именно того, что был создан некий «первичный человек», как бы «эйдос» человека, а то человечество, которое существует на земле, — даже не его слабое подобие.

В одном из сохранившихся подлинных фрагментов Валентина излагается общегностическое учение о создании человека, близкое также Саторнилу и Василиду. Согласно пересказу Поснова, использующего фрагменты Валентина у Климента Александрийского: «Ангелы–мироздатели образовали лишь форму человека из глины. Поэтому они были объяты страхом, когда их произведение начало издавать звуки, так как в него было вложено нечто «через невидимое семя высшей сущности». Собственно, причина страха кроется не во внешней внезапности явления, но глубже, в боязни воскресения в созданном существе первичного человека. Поэтому «они устрашились и тотчас испортили дело». В чем состояла порча — из приведенного текста понять трудно. Но в другом фрагменте говорится о мистической власти ангелов над человеческим сердцем. «Ибо многие духи, живущие в нем (т. е. в сердце), не позволяют очищать (его), но каждый из них творит свойственные ему дела, постоянно издеваясь над желаниями, несогласными (с ним)… таким образом (и) сердце, пока провидение не управляет (им), — нечисто и является жилищем множества духов». В этой бессильной борьбе человека с опутавшими его злыми духами у него есть только один могучий помощник, «один есть праведник, явление которого последовало через откровение сына, и от него одного сердце может стать чистым, когда будет изгнан из него всякий злой дух» /Поснов, с. 162–163 (69)/.

«Злой дух» в сердце человеческом довольно определенно напоминает те «адские семена растленья и смерти», которые черти посеяли в прекрасный образ рождающейся Афродиты в стихотворении Соловьева «Das Ewig Weibliche». Так же как «невидимое семя высшей сущности» ассоциируется с «древним Кроноса семенем в сердце» в другом его стихотворении… (см. подглавку в «Языческой Софии»). Сам Соловьев, к сожалению, не поясняет гностического учения о создании человека. Возможно, для него в этом учении и не было ничего нового…

Но как объяснить наименование Соловьевым гностического эона «Церковью»? Ему ли, видному историку церкви и богослову, было не знать, что этот христианский термин имеет мало общего с гностической идеологией, а особенно — с учением Валентина! Известно, что, согласно общегностическому представлению, люди изначально делятся на три класса: пневматики (духовные), психики (душевные) и соматики (плотские).

Соловьев в своей статье также прямо писал: «Он (Спаситель) отделил Ахамот от ее низших порождений и пробудил в ней сознание, а она, от созерцания сопровождающих Спасителя ангелов, произвела свое высшее порождение — духовное начало в нашем мире, семя будущих духовных людей, пневматиков или гностиков» /Соловьев, с. 5 (99)/. А человека творит, в его интерпретации, Демиург.

В сохранившемся подлинном фрагменте беседы Валентина у Климента Александрийского это деление не только сохраняется, но пневматики выделяются как разряд людей привилегированных. «Вы бессмертны по (самому) своему происхождению и являетесь чадами жизни вечной; вы пожелали принять участие в смерти, чтобы истощить ее и изгладить, чтобы в вас и через вас смерть прекратилась. Когда же освободите мир, то сами не исчезнете, а будете господствовать над созданием и всяким тлением» /Поснов, с. 163 (69)/. Но как же тогда понимать учение того же Валентина об Иисусе как «едином праведнике», имеющем силу очистить человеческое сердце от злого духа?

Мы обращались к мотиву избранничества в юношеской рукописи Соловьева «София», в которой философ писал об избранных, к которым относил священников, теургов, теософов и прорицателей. Легко заметить, что все эти категории избранных можно однозначно определить как людей «духовных». Но они ведь не составляют церкви.

И что есть Церковь в Плэроме — совокупность душ пневматиков? Именно так понимается церковь в валентинианском источнике (последователей Валентина) «Excerpta ex Theodoto». Согласно ему, София тайно вложила Адаму пневматическое семя, и от него происходят четыре рода людей: неразумные (от Каина), разумные и справедливые (от Авеля), пневматики (от Сифа) и наиболее многочисленный род — хтонический, неизбранные. Только избранное «семя духовное», пневматики составляют ветхозаветную церковь. Но даже они нуждаются в искуплении, чтобы проникнуть в Плэрому. Ради них сходит Христос, имеющий «духовное тельце» от Софии; а во время страданий Логос передал и Софию и все духовное семя, т. е. избранных, Отцу /Там же, с. 167–168/.

И как тогда Небесная Церковь соотносится с исторической церковью на земле, объединяющей не только этих изначально бессмертных, но и всех остальных, от рождения осужденных на погибель? Увы, ответа нет…

Для Соловьева гностический миф стал способом осмысления того запредельного происхождения и существования Софии, которая явилась ему как многоликая богиня. Глобальный космический миф — необходимая предыстория его индивидуального мифа, постепенно формировавшегося в душе философа–поэта–мистика.

Нет смысла переносить полностью его гностические реминисценции по поводу происхождения и сущности Софии на конкретную канву их взаимоотношений, которые в действительности строились уже совсем на другой мифологической основе. Гностическая София — только один из множества образов возлюбленной философа. Она если и начинает взаимоотношения со своим избранником как «Дева Радужных Ворот» и Премудрость, со временем проявляет свою более глубинную мифологическую сущность древнейшей Афродиты. Мифологический процесс, о котором так проникновенно писал молодой философ, определял духовную родословную Софии, ее, если можно так сказать, генетику и врожденные черты.

Как мы видели, в древних греческих мифах происхождение Афродиты раскрыто в самых общих чертах, оно размыто, неопределенно, неясно. Гностический миф дает детализированную, хорошо прописанную картину и специально рассматривает центральные философско–религиозные аспекты описываемого процесса. Гностический миф — полноценный религиозно–философский мифологический шедевр, захватывающий и завораживающий любого исследователя. Но нужно отдавать себе отчет в том, что неудержимый поиск Соловьева — философа и мифолога — не ограничивался гностическим мифом, он также обращался к орфикам и пифагорейцам, о чем будет сказано особо.

Вл. Соловьев подметил в гностицизме двусмысленность процесса, в котором ничего не происходит: исход мирового становления во всех гностических системах лишен положительного содержания: он сводится, в сущности, к тому, что все остается на своем месте, никто ничего не приобретает. «Мир не спасается; спасается, т. е. возвращается в область божественного, абсолютного бытия, только духовный элемент, присущий некоторым людям (пневматикам), изначала и по природе принадлежащим к высшей сфере. Он возвращается туда из мирового смешения цел и невредим, но без всякой добычи. Ничто из низшего в мире не возвышается, ничто темное не просветляется, плотское и душевное не одухотворяется… Мир не только ничего не приобретает благодаря пришествию Христа, а, напротив, теряет, лишаясь того пневматического семени, которое случайно в него попало и после Христова явления извлекается из него (…). С выделением высшего духовного элемента мир навеки утверждается в своей конечности и отдельности от Божества» /Соловьев, с. 91–92 (99)/.