Мифологема Софии у офитов, очевидно, была связана с космологической концепцией. Л. П. Карсавин попытался уловить их основную религиозно–философскую идею. Он считал, что офиты признают единое Первоначало, источник всего и в космологическом, и в логическом смысле, которое тем не менее тройственно в своих проявлениях или модусах. Это — «Неименуемый», «Отец всяческого», «Первый Свет», от которого родилось все, или просто «Первое»; это — «Непознаваемое Благо», «Безначальное начало всяческого», единое (еще не троичное), недоступное познанию, мир в божественной основе своей, а потому и «Первочеловек» или «Адам».

Из «Первого», из «Первочеловека» или абсолютного Бытия, рождается само собой Второе начало или Второй человек, как Мышление, Мысль, Логос или Дух Беспримесный. Это уже модус разъединенности, а следовательно, и постижимости первоначала, первораскрытия Абсолютного, образ или идея мира, его творческое начало и существо. Как единое со Светом Первым, Второе может быть отождествляемо с ним; как начало мира оно — принцип разъединения и множества (Элогим), в изменчивом раскрытии своем — змей («наас» или «офис»), но вместе с тем и принцип единства и воссоединения (Иисус). Будучи Мыслью, Умом или Логосом, Второе является началом ведения или гносиса, через ведение–знание оно воссоединяет мир в Первочеловеке. Второе мыслится как абсолютная духовность, как «Дух Беспримесный». С другой стороны, оно является активным началом, оформляющим деятельность мышления и, следовательно, предполагает нечто оформляемое, пассивное, косное, некоторый хаос и материальность. Так необходимым становится предположить третий модус Божества — бездну, глубину, хаос или «hyle», влагу, воду или мрак. Извиваясь мыслью, подобно змее, Второе словно отражается в темном зеркале бездонных вод.

Именно со вторым началом, «беспримесным духом», ассоциируется позднейшая София, неразрывно связанная со знанием, мыслью, тайнознанием.

Третье может постигаться или в своей самобытности, или в единстве своем с Первым (ведь оно как бы и есть то, что осталось в Первоначале после выделения — рождения Второго), или в единстве со Вторым, субстратом которого является и которое, в этом случае, теряет свою чистую духовность, или, наконец, в связи с Первым и Вторым — как их порождение. Сифиане прямо говорили о свете и тьме и их сочетании чрез Беспримесный Дух, но связь света с тьмою для сифиан есть одновременно и их борьба. Свет и Дух стремятся к освобождению от тьмы, а тьма силится обладать ими. К тому же материя, как нечто изменяющееся и тленное, обречена на гибель. Если она вечна, так только в последнем своем основании — как хаос или море. Поэтому и созданный сочетанием трех начал мир временен и в развитии своем, в видимом бытии своем — божественен. По мнению Л. Карсавина, офиты усматривали первоначальность материи только для того, чтобы материю отвергнуть. Таким образом, они фактически отвергали реальность мира, реальность воплощения и заменяли христианство религией беспримесного духа /см.: Карсавин, с. 200–201 (44)/.

Это мнение богослова XX в. полностью совпадает и с мнением Соловьева, высказанным в статье «Гностицизм»: «Мир не спасается; спасается, т. е. возвращается в область божественного, абсолютного бытия, только духовный элемент… Ничто из низшего в мире не возвышается, ничто темное не просветляется, плотское и душевное не одухотворяется» /Соловьев, с. 91 (99)/.

По изложению Иринея, офиты отличали Дух Святой («Софию») от хаоса. От брака света и Второго человека с Духом Святым, учили они, родился Христос, вместе с тремя породившими Его составивший Святую Истинную Церковь. Однако брак Духа с Отцом и Сыном привел к тому, что Дух–жена преисполнилась и «перелилась влево». А эта перелившаяся сила, «Орошение Света» или «Пруникос» (некоторые переводят этот термин как «растленная»), привела в брожение или кипение «воды», т. е. влажное муже–женское начало. Она снизошла в бывшие ранее совершенно неподвижными воды вплоть до бездны их, создала себе из них тело и привела их в движение. Но, став светлым центром материи, она оказалась ее пленницей и в борьбе за освобождение образовала из нее видимый мир.

Офиты Иринея приходят к отвлечению материального мира от Божественного, хотя в Божественности своей и умаленного, Мировой души. Смысл существования мира состоит в борьбе божественного начала с безжизненной материей, последняя цель — в освобождении духовного чрез высшую духовную деятельность, т. е. гносис. При этом — новые противоречия — создание мира рассматривается как творческая деятельность Божественного в соединении с хаосом (Демиург, ангел Ялдаваоф), освобождение Божества из плена — как дело самого Божества /цит. по: Карсавин, с. 200 (44)/.