В творчестве Соловьева 1880–х годов обращает на себя внимание появление особого мифологического образа «Земли–владычицы» или «Матери–Земли». Так, в мае 1886 г. философ написал такое стихотворение:

Земля–владычица! К тебе чело склонил я,

И сквозь покров благоуханный твой

Родного сердца пламень ощутил я,

Услышал трепет жизни мировой.

В полуденных лучах такою негой жгучей

Сходила благодать сияющих небес,

И блеску тихому несли привет певучий

И вольная река, и многошумный лес.

И в явном таинстве вновь вижу сочетанье

Земной души со светом неземным,

И от огня любви житейское страданье

Уносится, как мимолетный дым.

Для нас совершенно очевидно, что образ «Земли–владычицы» у Соловьева был напрямую связан с образом Софии, скорее всего, являясь одним из ее языческих «ликов». Показательны характерные поэтические образы и мотивы, связанные с «софийными переживаниями» поэта–философа в этом произведении: в первую очередь ощущение пламени «родного сердца», т. е. центрального мотива взаимоотношений с Софией. Вспомним об открытии сердечной чакры в мистерии Афродиты и о важности темы сердца в его ранних стихах. В приводимом выше юношеском стихотворении, посвященном Афродите–Киферее «Vis ejus integra si versa fuerit in terram» («Сила пребудет нераздельной, если обратится в землю»), та сила, которая должна обращаться вземлюи есть сила «сокрытого пламени», хранимого в сердце. Именно «любимец богов», в первую очередь Афродиты, должен таить в своем сердце «древнего Кроноса семя», то семя, из которого, согласно древнейшему мифу, и была рождена богиня у острова Кипр. Это семя, брошенное как в землю в сердце избранника богов, и породит «пожар», который охватит всю землю и сочетает землю с небом золотой цепью.

То, что только провидел юный поэт–философ в своем стихотворении от 16 мая 1876 г., на его глазах таинственно реализуется: в «жгучей неге» полуденного зноя (читай: в пожаре прорвавшегося скрытого пламени, до времени хранившегося в сердце) и происходит «сочетанье / Земной души со светом неземным». Иначе говоря, как и было им предугадано ровно десятилетие назад, «гордого духа порывы и нежность любви беспредельной» слились «в одну непреклонную силу» и сомкнули золотую цепь неразрывной связи земного и небесного.

И если в юности «земля» ассоциировалась еще с греческой Геей, в определенном мифологическом смысле противостоящая небу и океану (в котором родилась Афродита, «древнего Кроноса семя»), то у осознавшего свои родовые славянские корни философа 80–х годов «земля» — родная и близкая стихия, наполненная биением «жизни мировой». Она на его глазах сочетается с небом, с высшей силой, которая, в свою очередь, уже не Уран и не Зевс, конечно, а единый Бог вселенского христианства.

Поразительно, что еще раз, через 12 лет, 29 июня 1898 г. Вл. Соловьев вновь обращается к теме «Владычицы–земли».

На том же месте

И помни весь путь, которым вел тебя

Предвечный, Бог твой, по пустыне вот

уже сорок лет…

Он смирял тебя, томил тебя голодом

и питал тебя манною…

Одежда твоя не ветшала на тебе, и нога

не пухла, вот ужо сорок лет…

(Второз., VIII, 2—4)

Ушли двенадцать лет отважных увлечений

И снов мучительных, и тягостных забот,

Осиливших на миг и павших искушений,

Похмелья горького и трезвенных работ.

Хвала предвечному! Израиля одежды

В пустыне сорок лет он целыми хранил…

Не тронуты в душе все лучшие надежды,

И не иссякло в ней русло творящих сил!

Владычица–земля! С бывалым умиленьем

И с нежностью любви склоняюсь над тобой.

Лес древний и река звучат мне юным пеньем…

Все вечное и в них осталося со мной.

Другой был, правда, день, безоблачный и яркий,

С небес лился поток ликующих лучей,

И всюду меж дерев запущенного парка

Мелькали призраки загадочных очей.

И призраки ушли, но вера неизменна…

А вот и солнце вдруг взглянуло из–за туч.

Владычица–земля! Твоя краса нетленна,

И светлый богатырь бессмертен и могуч.

В примечании к этому стихотворению сам Соловьев отсылает к стихотворению «Земля–владычица!» двенадцатилетней давности, подсказывая читателю основной ход суждений и сопоставлений.

Очевидна перемена в мироощущении поэта–философа:ушли призраки загадочных очей!К концу жизни философ уже не питает надежды на свое личное соединение с Девой Радужных Ворот. Но какая жеверапо–прежнему неизменна в его сердце? Вера в неизбежное будущее соединение земли и неба, земной красоты и вечного, бессмертного Бога христианства.

Если в юности Соловьев был очарован неземной красотой Небесной Девы, обольстившей его душу в детстве, то сейчас он признает красоту Земли–Владычицы, которая тоже оказывается нетленной. Он ощущает себя сопричастнымэтойкрасоте, осознав призрачность былых небесных посулов.

Мать–Земля — это далеко не Афродита, но в ней реализуются «семена», связанные с древнегреческой богиней, из которых в своё время «проросла» она сама в пучине морской; и те же семена были брошены в сердце «избранника богов». В Земле они тоже прорастали, и к определенному сроку в мировом процессе дали всходы.

Кстати, о семенах и всходах часто упоминается в соловьевском творчестве. Этот образ появляется и в знаменитом стихотворении «Das Ewig Weibliche», но там уже речь идет о том, что черти смогли в прекрасный образ сеять «адское семя растленья и смерти». Иначе говоря, уже при зачатии Афродиты в водах морских в ее прекрасное тело были внесены семена тленья.

О всходах адских семян на земле в прологе соловьевской пьесы «Белая Лилия» также докладывает Китоврас Геодемону:

От востока до заката

По лицу земли

Лжи, убийства и разврата

Семена взошли.

Адской нивы зреют всходы,

Близок жатвы час…

Но в том же стихотворении «Das Ewig Weibliche» поэт провозглашает приход Вечной Женственности на землю в «теле нетленном», потому все адские семена неизбежно погибнут. А в контексте позднего творчества Соловьева можно вспомнить о его эсхатологических предчувствиях, об ожидании скорого конца света и Страшного Суда. И приход Антихриста также связан с подготовленной «адской жатвой».

Но философа не пугают «последние времена». На закате жизни русский философ, давно умерший для заурядных земных страстей и сам себе написавший известную эпитафию для будущей могилы, увидел новые духовные горизонты. И это отразилось в его стихотворении со знаменательным названием «Воскресшему», в котором снова возникает образ Земли, весенний расцвет которой совпадает с расцветом души:

Земля чернеет меж снегами,

Но этот траур веселит,

Когда победными лучами

Весны грядущей он залит.

Души созревшего расцвета

Не сдержит снег седых кудрей,

Лишь эту смесь зимы и лета

Осветит взор твоих очей.

16 апреля 1895 г.

Конечно, речь идет о лазурных очах Софии, неизменно сиявших в душе Соловьева. Софии, которая вновь царствует вне Земли, над ней и обретшим новую любовь философом. Поэт всё также един духовно и телесно с «матерью–землей» и по–прежнему грезит о недосягаемой Небесной Деве.

Для А. Ф. Лосева в вопросе о «матери–земле» почти несомненным является влияние на Соловьева взглядов Ф. М. Достоевского, у которого приводится, по мнению исследователя, «…потрясающее изображение целования земли на манер отдаленнейшей языческой древности» /Лосев, с. 95 (55)/. Также у Достоевского проводится мистическая аналогия между «матерью–землей» и христианской Богородицей, чего, по мнению Лосева, у Соловьева нет.

Однако, на наш взгляд, налицо не заимствование, а совпадение мироощущений у двух религиозно–мистически настроенных философов. Как мы видели, образ «матери–земли» появился у юного поэта–философа задолго до встреч с Достоевским. Другое дело, что в процессе общения с великим писателем у философа Соловьева произошла серьезная трансформация этого образа. Вероятно, Соловьев осознал и его славяно–языческий и одновременно — истинно–православный характер, соотнеся собственную интуицию о своей богине с основами русского менталитета, глубинными истоками русской духовности.

В первой речи из знаменитых «Трех речей в память Достоевского» Соловьев прямо указывает на жизнетворческий смысл деятельности современного деятеля искусства, обратившегося кземлеи земной жизни, недвусмысленно противопоставляя ее той античной религиозной художественности, которая возносилась над землею в небесные выси. Соловьев писал: «Чистое искусство поднимало человека над землею, уводило его на олимпийские высоты; новое искусство возвращается к земле с любовью и состраданием, (…) с тем, чтобы исцелить и обновить эту жизнь. Для этого нужно быть причастным и близким земле, нужна любовь и сострадание к ней, но нужно еще и нечто большее. Для могучего действия на земле, чтобы повернуть и пересоздать ее, нужно привлечь и приложить к земленеземные силы.(…) Художники и поэты опять должны стать жрецами и пророками, но уже в другом, еще более важном и возвышенном смысле: не только религиозная идея будет владеть ими, но и они сами будут владеть ею и сознательно управлять ее земными воплощениями» /Соловьев, с. 231 (97); курсив Соловьева. — В. К./.

Нетрудно понять, что та «неземная сила», которую необходимо сегодня «приложить с любовью к земле», естьсофийная идея,которой художники и поэты должны сознательно овладеть. Как известно, в следующих речах Соловьев говорил о вселенском христианстве, которое «исповедовал и возвещал» Достоевский. И софийная идея полностью соединяется для него с христианской любовью и деятельностью.

Об исконно русском отношении к «Матери–Земле» мы можем судить по известным сегодня древнерусским памятникам, которые, к сожалению, не были известны Соловьеву, но в их содержании обнаруживаются мысли, совпадающие с высказываниями русского философа. Одновременно мы можем увидеть категорическое различие между древними «двоеверными» представлениями русских богословов и псевдо–языческими представлениями Соловьева.

Один из подобных памятников, введенных недавно в научный оборот, — «Палея Толковая», компилятивное сочинение примерно XIII в., написанное в жанре богословской экзегезы. Оно интересно для нас тем, что в нем рассматриваются основные богословско–философские проблемы: происхождение мира и человека, взаимоотношения души и тела, история человечества и другие. По своей основной тематике и особому «двоеверному» характеру этот памятник может быть сопоставлен с «Софией» Соловьева, поскольку в юношеском труде философа ставится аналогичная обобщающе–установочная задача построения основ целостного мировоззрения. При этом основополагающие христианские догматы в обоих случаях раскрываются или органично дополняются у Соловьева оккультно–философским, а в «Палее» — русским фольклорно–эзотерическим материалом, в котором одним из центральных архетипов является образ «Матери–Земли».

В «Палее Толковой» Земля отделена от Бога–творца, она иерархически подчинена ему, только осуществляя заложенные в ней возможности. В тексте памятника говорится: «Видишь ли преблагого Господа–Художника и Создателя всякой твари: земля тут же взрастила бесчисленное множество [растений] и покрыла [ими] поверхность, словно власами…»/Рел. — фил. значение «Палеи», с. 151 (71)/.

Соловьев, вслед за древним текстом Библии, Художницей видит Софию, которая лишь в одном из своих материальных проявлений стала Землей рождающей.

У Соловьева мифологический образ Матери–Земли обусловлен не только собственно русским менталитетом. Он вводит эту мифологему, учитывая общецивилизационный контекст формирования европейской культуры, тот «мифологический процесс в древнем язычестве», к которому русское народное сознание подключилось на довольно позднем этапе, обретя уже в достаточно разработанном виде его основные образы.

Мы можем сегодня обнаружить множество подтверждений этой соловьевской интуиции. Приведем только некоторые, наиболее показательные. В авестийской мифологии упоминается Спента Армайта — женский гений Земли; «прекрасная дочь Ахура Мазды». У маздеистов Спента Армайта — это персонифицированная Земля /Блаватская, с. 413 (13)/. В греческой мифологии Гея — Земля, жена Урана, неба; она — первичная Материя в космогонии Гесиода. Ф. Кюмон отмечает, что в учении и ритуалах митраизма значительное место занимает Земля, производящая и питающая, Земля–Мать, оплодотворяемая небесными водами /Кюмон, с. 152 (52)/. Часто земля, будучи одной из четырех основных стихий, символически обозначалась змеей.

Для Соловьева очевидны древнейшие истоки образа Матери–Земли в первоначальных мифологических системах Древнего Востока, которые были по–особому освоены молодой, по сравнению с ними, славянской культурой. Хотя, безусловно, архетип Земли — Матери, родительницы, кормилицы, защитницы и т. п., естественен для любой земледельческой культуры.

Интуиция Соловьева идет вслед за древнерусскими архетипами: Земля предстаёт в качестве антропоморфного живого существа. Но, например, для древнего иконописца Земля — существо, отдельно стоящее и от Бога, и от Богоматери (так, на иконе «Собор Богоматери» Земля изображалась в виде полуобнаженной зеленой женской фигуры с густыми распущенными волосами). Для Соловьева же образ Матери–Земли неразрывно связан с образом Богородицы, или, лучше сказать, Мать–Земля — это материальный аспект целостного образа Богоматери, которая, в свою очередь, есть земной аспект Софии. Вот почему Соловьев уже в 80–е годы отождествляет Софию–Небесную Деву с Пречистой и Непорочной Девой Марией, а его апелляция к древнерусской иконе связана с образом Софии — Премудрости Божией, восседающей на небесном троне (об этом подробно см. далее, главу «Христианская София»).

В данном случае просматривается некая аналогия с соловьевским предпочтением Афродиты Урании и его пренебрежением Афродитой Пандемос. Но в случае с Матерью–Землей он не столь категоричен. Ведь, в сущности, образ Афродиты Пандемос — порождение незрелого ума в рамках греческой цивилизации. Древнерусская Мать–Земля и древнегреческая Гея — более глубокие и разноплановые образы. Ассоциативно иконический образ Земли, как зеленой женщины с длинными волосами, связан не столько с Геей, Реей или Кибелой, сколько с Деметрой или римской Флорой.

Земля–владычица у Соловьева — это падшая София, та пассивная первоматерия и первоматерь, которая приняла в себя одновременно и небесное и адское семя, но превозмогла искушения, проникнувшись жгучим пламенем небесного (духовного) огня.