Тема любви, причем любви половой — тема основная и центральная как для юношеских произведений, так и для третьего, завершающего периода соловьевского творчества. Так, в «Софии» философ писал: «Реальной и всемогущей любовью является любовь половая» /Соловьев, с. 69 (93)/. Правда, признавал он, на нынешнем историческом этапе эта любовь искажена, ограниченна, сведена к похоти. Но философ предвкушает универсальную любовь, которая будет основана на половой, но истинным содержанием которой будет соединение восходящей и нисходящей любви, т. е. предельно возможное совершенство уже не человеческого, а божественного чувства.

Для Соловьева Афродита — богиня такой совершенной любви, которая не отрицает половое чувство, любви, которая зиждится на нем.

О подлинном смысле половой любви Соловьев писал и в статье «Аскетическое начало нравственности», которая стала затем главой его завершающего фундаментального труда «Оправдание добра».

Мы уже отмечали, что в греческих мифах любовь, олицетворяемая Афродитой, носит, прежде всего, эстетический характер и связана с личностным переживанием и непосредственным чувством. Эти чувства и переживания лишь опосредованно связаны с Эротом и Гименеем. В греческих мифах половая любовь, которую олицетворяла Афродита, совершенно явно противопоставлялась любви брачной, которую воплощала собой Гера, жена Зевса.И хотя самаАфродита была замужем за Гефестом, она совершенно свободно, на глазах у всего Олимпа заводила романы с богами и смертными. Судя по всему, ей и вменялось вести обязательно свободный образ жизни, и при случае не одна из добропорядочных богинь одалживала ее знаменитый поясок. Более того, существует многозначительный миф о том, что однажды Афина застала ее тайком сидевшей за прялкой. Посчитав это вмешательством в свои дела, Афина пригрозила вообще бросить свои обязанности. Афродита извинилась и с тех пор больше не прикасалась ни к какой работе. Богини судьбы наделили Афродиту лишь одной божественной обязанностью творить любовь.

Правда, иногда боги наказывали Афродиту за ее ветреность. Однажды Гера решила проучить Афродиту за ее неразборчивость в любовных связях. Когда Афродита уступила Дионису и родила ему Приапа, ребенок оказался необыкновенно уродливым, с огромными гениталиями. По воле грозной Геры он столь непристойным видом обличал преступную связь своих родителей.

Даже Зевс однажды решил унизить Афродиту, возбудив в ней безоглядную любовь к смертному. Им оказался прекрасный Анхис, царь дарданов и внук Ила. Однажды ночью, когда он спал в пастушьем шалаше на горе Ида в Трое, Афродита посетила его в обличье фригийской принцессы (напомним, что именно с этой горой был связан образ Великой Матери богов, Кибелой Идейской, культ которой вместе с культом Аттиса был распространен в Малой Азии). Анхис оказался нескромным и выдал свою тайную страсть, за что Зевс ударил в него молнией. Случайный возлюбленный богини избежал смерти только благодаря возлюбленной, отклонившей молнию своим поясом. Однако потрясение его было столь велико, что он уже никогда не смог встать на ноги. Афродита, родив сына Энея, утратила к Анхису всякий интерес.

У Соловьева совершенно явственно прослеживается такое же понимание в разделении сферы семейной (брачной) любви и — любви свободной, не скованной никакими экономическими, политическими и прочими общественными установлениями. Но при этом свободная любовь должна была быть абсолютно моральной и чистой.

Говоря о соловьевском понимании половой любви и ее значении, невозможно обойти вопрос о соотношении концепции русского философа и учения австрийского психоаналитика Зигмунда Фрейда. Соловьев, как и Фрейд, признавал основополагающее значение половой любви, но не отождествлял ее с эросом. Эрос (Эрот) — первоначальная стихийная, хаотическая сила, существовавшая до начала времен, до рождения богов и людей. Эрос и ныне, согласно платоновским взглядам, соединяет высший идеальный и низший земной мир. Человеческая любовь может быть стихийной, эротичной, но должна ли она быть таковой в своем высшем проявлении?

Фрейд вводит свое понятие полового чувства — «либидо», хотя так же говорит об эросе, как исходном «основном инстинкте» человечества, наряду с танатосом (стремлением к смерти).

Обратим особое внимание на его знаменитую (для своего времени — скандальную) статью «Смысл любви» (1892). Как правило, в этой статье и современники философа и нынешние его исследователи акцентируют новую постановку проблемы половой любви и семейных отношений, которую Соловьев рассматривал в аспекте утверждения индивидуальности, как бы вразрез с устоявшимися представлениями о семье как необходимой и полноценной ячейке общества. «Эгоизму вдвоем» или втроем и т. д. Соловьев противопоставлял идею «истинной жизни», основанной на необходимости достижения «положительного и безусловного восполнения своего существа в другом», которое возможно лишь при условии полного преобразования всей окружающей жизни, т. е. «…интеграция жизни индивидуальной необходимо требует такой же интеграции в сферах жизни общественной и всемирной. <…> Истинное соединение предполагает истинную разделенность соединяемых, т. е. такую, в силу которой они не исключают, а взаимно полагают друг друга, находя каждый в другом полноту собственной жизни» /Соловьев, т. 2, с. 544 (98)/.

Идея бесконечного развития человеческого существа в эпоху Нового и Новейшего времени основывалась на исключительном признании разумности человека. Иначе говоря, само понимание совершенствования человека (и прогресса общества в целом) исходило из обоснования бесконечного развития разума у «гомо сапиенсов».

Соловьев же видит проблему совершенно в иной плоскости. Возможность бесконечного совершенствования человека, по его мнению, заложена в безграничном развитии его любви. При этом свойство разумности не отменяется, более того — любовь должна включать в себя разумный элемент, который тоже должен соответственно совершенствоваться, но — в неразрывной связи с эмоциональной сферой, рядом с человеческим чувством.

«Любовь» как слепая физиологическая эмоциональность — сегодня тормоз не только и не столько для развития отдельного человеческого существа, сколько для развития всего общества. Обличаемый Соловьевым «эгоизм вдвоем», втроем и т. д., который есть лишь слабая подвижка животнородового чувства человеческого существа в направлении безграничной вселенской Любви, — в то же время показатель реальной возможности совершенствования индивидуального человеческого чувства. И он же демонстрирует медленность, болезненность и мучительную постепенность в совершенствовании чувства любви, которая вполне соотносима с болезненностью и замедленностью нашего биологического рождения. В другой статье, «Красоте в природе», Соловьев подчеркивает: «Наша биологическая история есть замедленное и болезненное рождение» /Соловьев, с. 54 (97)/.

Соловьев подводит читателя к аналогии — процесса «тяжелой работы» в геологической и палеонтологической истории становления земного мира и «постепенного и упорного» процесса формирования более или менее совершенного биологического существа — человека. И в области становления главного человеческого чувства — любви — можно увидеть те же «…ясные признаки внутренней борьбы, потрясения и жестокой судороги, слепые поиски на ощупь, незаконченные попытки неудавшихся созданий, чудовищные выкидыши…» /Там же, с. 649/.

Иначе говоря, на протяжении длительной истории чувство человеческой любви мучительно рождается. И это такой же исторический и космический процесс, как и тот, который необходимо предшествовал самому биологическому формированию человеческого существа.

Развивая мысль русского философа, спросим себя: что сегодня реально способно цементировать межчеловеческие связи и отношения? Расчет, польза, материальная или даже эмоциональная потребность — давно изжиты в ходе исторического движения общества. Семья, которая строится на расчете (любом!), не может сегодня выполнять свои общественные функции, семья без любви не способствует приросту, совершенствованию и равновесному состоянию общества. Дети в безлюбых семьях не получают кроме любви и должного воспитания. Они уже не ориентированы на создание своих собственных семей и воспитание своих собственных детей. В безлюбых семьях и количество детей минимально.

Внутрисемейный холодный климат распространяется на область широких общественных связей: «холодные семьи» поддерживают формальные, «светские» или дежурные отношения с другими семьями и людьми. «Холодные семьи» конфликтны и духовно разрушительны. И если даже «холодная семья» носит не явно выраженный конфликтный, а дипломатически–выдержанный характер, она духовно все равно не улучшает своих членов и объективно не создает условий для их индивидуального развития, а значит, реально закрывает пути совершенствования обществу. Ведь общество совершенствуется только через отдельных людей и их объединения.

Размышляя о сущности любви, Соловьев был вынужден ввести новый термин — сизигия, который означает особый тип связи индивидуума с другими членами общества, причем как в настоящем — отношения «братские», так и с прошлыми поколениями — отношения «сыновние» (и, по логике рассуждений философа, можно предположить дальше, что с будущими поколениями должны установиться отношения «отеческие»). Здесь нельзя не заметить отголосок идей Н. Ф. Федорова о всемирном и вневременном «общем деле» всех человеческих поколений. Причем эта связь должна носить не абстрактно–отвлеченный или формальный характер, а должна быть «внутреннею, всестороннею и значительною», иначе говоря, личностно–ценной, жизненно–творческой, исходно определяющей для всей «внешней» активности конкретной индивидуальности. Соловьев писал: «Эта связь активного человеческого начала (личного) с воплощенною в социальном духовно–телесном организме всеединою идеей должна быть живым (сизигическим) отношением. Не подчиняться своей общественной сфере и не господствовать над нею, а быть деятельным, оплодотворяющим началом движения и находить в ней полноту жизненных условий и возможностей — таково отношение истинной человеческой индивидуальности не только к своей ближайшей социальной среде, к своему народу, но и ко всему человечеству». Более того, согласно убеждениям философа, «индивидуальность, способная к полноте бытия», отличается от других «…не только большею ясностью и широтою разумного сознания, но и большею силой творческого воображения…», которое, в свою очередь, позволяет и даже требует, «…чтобы мы относились к социальной и всемирной среде как к действительному живому существу, с которым мы, никогда не сливаясь до безразличия, находимся в самом тесном и полном взаимодействии. Такое распространение сизигического отношения на сферы собирательного и всеобщего бытия совершенствует самую индивидуальность, сообщая ей единство и полноту жизненного содержания, и тем самым возвышает и увековечивает основную индивидуальную форму любви» /Соловьев, т. 2, с. 545–546 (98)/.

Итак, по Соловьеву, в социальной среде «себе подобных» человеку дано отдельное индивидуальное существо, как конкретное «другое», с которым, входя в истинное соединение, необходимо стремиться к действительному взаимодействию с областью истинно–сущего (и в этом состоит смысл подлинной человеческой любви). Но так же и в окружающей природе совершенная индивидуальность может обнаружить конкретный объект, в котором отражено ее «дополнение», и с ним на основе религиозной веры и нравственного подвига возможно осуществление истинной любви, очищенной от ограничений материальной среды, временной и пространственной зависимости, в конце концов — от неизбежности смерти, но смерти не физической, а духовной. Для такого человека, как совершенной индивидуальности, следуя мысли Соловьева, «внутреннее — мистическое и нравственное — соединение его с дополняющею индивидуальностью не может одолеть ни их взаимной отдельности и непроницаемости, ни общей зависимости их от вещественного мира. Последнее слово остается не за нравственным подвигом, а за беспощадным законом органической жизни и смерти, и люди, до конца отстаивавшие вечный идеал, умирают с человеческим достоинством, но с животным бессилием» /Там же, с. 538/. Только будущее всемирное единство — как реальное осуществление идеи всемирной сизигии — сможет освободить совершенное соединение единичных существ от оков смерти, позволит полностью реализовать нравственный, мистический и духовный смысл любви. Установление такого единства — не просто неизбежный исторический и космический акт, но и конкретный факт установления «истинного любовного, или сизигического, отношения человека не только к его социальной, но и к его природной и всемирной среде», т. е. осуществление изначальной мировой цели. Ведь истинное предназначение человека и заключается в том, чтобы он в своем активном, небезразличном и целеустремленном, творческом взаимодействии с материальной средой воплотил идею всемирной сизигии. По мысли Соловьева: «…всякая сознательная действительность человеческая, определяемая идеею всемирной сизигии и имеющая целью воплотить всеединый идеал в той или другой сфере, тем самым действительно производит или освобождает реальные духовно–телесные токи, которые постепенно овладевают материальною средою, одухотворяют ее и воплощают в ней те или другие образы всеединства — живые и вечные подобия абсолютной человечности. Сила же этого духовно–телесного творчества в человеке есть только превращение или обращение внутрь той самой творческой силы, которая в природе, будучи обращена наружу, производит дурную бесконечность физического размножения организмов» /Там же, с. 547/.

Итак, в мистически–нравственном акте любви к обнаруженному в природе «дополняющему» ее объекту, совершенная индивидуальность способна одухотворить и воплотить в нем конкретный образ всеединства, что одновременно означает и — реализовать живое и вечное подобие абсолютной человечности.

Стоит ли специально доказывать ту очевидную истину, что «дополняющим» природным объектом для совершенной индивидуальности может быть только объект прекрасный. Ведь как доказывал Соловьев в статье «Первый шаг к положительной эстетике» (и, как ни покажется странным, по этому вопросу защищал основные положения диссертации Н. Г. Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности»), красота в природе имеет объективную реальность и искусство всегда останется лишь слабым суррогатом действительности /Там же, с. 555/.

Объективная реальность красоты в природе прямо соотнесена с совершенством человеческой материальной формы. Как писал Соловьев еще в статье «Красота в природе»: «Реальная подкладка органических форм, материал биологического процесса беретсявесьв мире вещественном: это — добыча, завоеванная зиждительным умом у хаотической материи. Иными словами, органические тела суть лишь превращения, или трансформации, неорганического вещества… Явно, что с точки зрения реального состава в органических телах нет совсем ничего, кроме физических и химических элементов… А с формальной стороны в строении живых организмов мы имеем новую, сравнительно высшую степень проявления того же зиждительного начала, которое уже действовало и в мире неорганическом, — новый, относительно более совершенный способ воплощения той же идеи, которая уже находила себе выражения и в неодушевленной природе, хотя более поверхностные и менее определенные. Тот же самый образ всеединства, который всемирный художник крупными и простыми чертами набросал на звездном небе или в многоцветной радуге, — его же он подробно и тонко разрисовывает в растительных и животных телах» /Соловьев, с. 371 (97)/.

Соловьев утверждает человека на единственно достойной его высоте — в непосредственной близости к Богу. Философ писал: «В пределах своей данной действительности человек есть только часть природы, но он постоянно и последовательно нарушает эти пределы… (…) он обнаруживается как центр всеобщего сознания природы, как душа мира, как осуществляющаяся потенция абсолютного всеединства, и, следовательно, выше его может быть только это самое абсолютное в своем совершенном акте, или вечном бытии, т. е. Бог» /Там же, с. 111/.

Но эта в человеке «осуществляющаяся потенция абсолютного всеединства», эта реализация и самоосуществление человеческого существа, которая проходит через нарушение всех природных пределов, — есть сложный и неоднозначный процесс.

Как озерная волна, человек текуч и преходящ. Он может, воспользовавшись объективной силой природных течений и ветров, высоко подняться — вознестись! — над своей обычной средой обитания. Но при этом он не в силах утратить с ней неразрывную связь и всегда остается лишь природным существом. Отдельная волна может высоко подняться, но только в воле самого Бога — Ему прикоснуться к ней.

Именно в любви, специфически человеческом чувстве, человек способен максимально нарушать пределы данной ему природной действительности. Он может ощутить себя не — животным, выходя в любовных переживаниях за пределы физиологии, биологии, зоологии и т. д. Кот в запале полового инстинкта нуждается только и исключительно — в кошке. Именно она является его идеальным дополнением, она есть необходимое и достаточное условие реального осуществления и выхода кошачьего полового «чувства».

В человеческой любви есть нечто, выводящее человеческое существо за пределы физиологии. Человеку нужен не просто человек, и даже не какой–то определенный человек. Ему нужен — воплощенный идеал, который может в другом человеке более или менее полно отразиться. В частности, этот идеал может воплотиться в образе красоты. Кроме эстетического чувства красоты, любовь есть выражение исходной связи человека с Абсолютным началом, с тем надмирным величием, для которого и сам человек не так далек от первозданного Хаоса, и только на его фоне выявляет свою эстетическую ценность — и родственен со всеми высшими эстетическими достижениями во всех природных мирах. Для Абсолютного начала человек, как и любое животное, вынуждается к самосовершенствованию, в том числе — в области своих человеческих чувств. Не внешняя красота, не эстетика форм и пропорций, — а внутренняя гармония, как уравновешение способностей к хаосу и разрушению — и одновременно способностей к порядку и созиданию. Именно к этому способна разумная душа человека в своих высших постижениях и совершенствовании высочайших проявлений красоты в природе.

Да, красота объективна, поскольку, по мысли философа, она имеет «…общее онтологическое основание» и является «…на разных ступенях и в разных видах — чувственным воплощением одной абсолютно–объективной идеи». Но она может и должна быть субъективна на высотах человеческого духа, для которого любая материальность — объективно прекрасная или безобразная — есть лишь повод для уникального человеческого самочувствия и со–чувствия с миром Абсолюта.

Только в человеческом сознании и чувстве вся природа — живая и неживая — способна преобразиться. Только для человека она может раскрыть свою объективную красоту во всех возможных одушевленных и даже — неодушевленных формах. Человеческая душа может слиться с природой в ее высшем и непостижимом для самой природы устремлении, направить природные движения в сознательном восхождении и преобразовании. Человек, знающий, что есть истинное безобразие и реально способный его выражать собою и творить действительно, — только человек может постичь истинную красоту в природе и в Боге, а главное — содействовать ее проявлению и утверждению в человеческом мире.