Соловьев глубоко интересовался гностицизмом. Даже в служебной записке, испрашивая командировку в Лондон, он указывал, что хочет исследовать средневековые и гностические тексты. Гностические «уклоны» ставили в вину Соловьеву все исследователи его творчества. В гностическом духе до сих пор трактуют и образ его небесной покровительницы. Еще Андрей Белый писал: «И из египетских пустынь родилась его гностическая теософия — учение о вечно–женственном начале божества» /Белый, с. 451 (7)/.

Но если непосредственно обратиться к исследованиям гностицизма, имея в виду те гностические источники, которые были доступны Соловьеву в последней четверти XIX в., мы столкнемся с серьезными затруднениями. Известно, что гностицизм в начале нашей эры не представлял собой единого учения, а складывался из множества различных направлений. Гностические учения и секты, зародившись на развалинах ассиро–вавилонской цивилизации, широко распространились в Сирии, Малой Азии, Египте и Риме. В гностицизме нашли свое место многие древние религии. Синкретические учения гностицизма впитывали в себя восточные и древнегреческие мистические, религиозно–философские и этические системы, древнюю магию и теургию.

Для современного исследователя гностицизма очевидно, что между различными гностическими направлениями существовали часто категорические расхождения и в космологии, и в антропологии, и в психологии, и, что важно для нас, в учении о Софии. До сих пор не утихли споры о самих понятиях «гнозис», «гностик», «гностицизм».

Как подчеркивает большинство исследователей, сам термин «гностицизм» должен рассматриваться достаточно формально, ни в коем случае не будучи привязанным к христианским и даже всем раннехристианским направлениям. В древнем мире значительно более был распространен внехристианский, так называемый ранними его критиками «лжеименный», гнозис.

Именно в этом ключе определял гностицизм и сам Соловьев в своей словарной статье энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Он писал: «Гностицизм (гностика, гнозис или гносис) — так называется совокупность религиозно–философских (теософских) систем, которые появились в течение двух первых веков нашей эры и в которых основные факты и учение христианства, оторванные от их исторической почвы, разработаны в смысле языческой (как восточной, так и эллинской) мудрости» /Соловьев, с. 89 (99)/.

Однако такое рассмотрение гностицизма, верное для христианина Соловьева, не объясняет нам его отношения к гностическим учениям и причины их глубокого исследования, а тем более — его собственных заимствований из гностицизма.

Остановимся на наиболее целесообразном, на наш взгляд, подходе к этим понятиям, изложенном в работах современного исследователя А. Хосроева. Этот подход соответствует нашему рассмотрению творчества Вл. Соловьева в аспекте исследования его религиозности, а не только теоретико–философского или поэтического творчества. А. Хосроев рассматривает гностицизм как основу религиозности определенной эпохи, определяя его «…совокупностью различных попыток понять и объяснить христианское учение средствами гностического менталитета» /Хосроев, с. 261 (117)/. Соответственно, гносис этот исследователь рассматривает как религиозный «…склад мысли или менталитета, который спонтанно мог возникать внутри уже существующих религиозных структур (будь то философизирующее язычество, иудейство или христианство) и который мог становиться достоянием не только отдельных личностей, но мог трансформироваться в целое религиозное движение (в платонизирующем язычестве это герметизм, в христианстве это гностицизм)» /Там же, с. 262/.

Гностицизм для Хосроева — «…совершенно конкретное религиозное явление, а именно: определенные, изначально христианские, движения первых веков н. э. (по преимуществу дуалистические в своем богословии, хотя иногда и монистические), которые содержат такие общие характеристики, как: претензия на исключительное обладание знанием, полученным, как правило, в результате откровения, и, как результат, противопоставление себя всем прочим христианам, такого знания не получившим; 2) непризнание церковной иерархии; свое, разнящееся от группы к группе, понимание принципа организации общины и, как результат, отсутствие своей единой Церкви; 3) использование для своих построений различных, часто небиблейских, традиций и, как результат, настоящий индивидуализм в творческом процессе и т. д.» /Там же, с. 259/.

В самом деле, в большинстве христианских источников и исследований гнозис однозначно ассоциируется с христианством. В крайнем случае, подчеркивается именно эта его трактовка. Так, Л. П. Карсавин указывал: «…уместно и предпочтительно применять термин «гносис» только к синкретизирующей религиозности, связанной с христианством» /Карсавин, с. 195 (44)/.

Однако сложившийся гностицизм Л. П. Карсавин рассматривал как особую религию, которая во многом противостояла христианству, хотя и заимствовала из него. Он подчеркивал, что «…гносис первых веков христианства не был чисто философским движением ни по природе своей, ни по своему происхождению. Как и христианство, он хотел быть и был религией, т. е. некоторым единством ведения и жизнедеятельности, оправдываемым верой. Поэтому наряду с философскими построениями мы находим в нем культ и религиозно–нравственную деятельность, а в современной науке возможны попытки усмотреть существо гностицизма не в учении, а в морали, попытки столь же односторонние, как и сведение гносиса к одним философемам. Поэтому же существовал гностицизм второго порядка — гностицизм масс и апокрифов, далекий от высот философского умозрения. Именно в силу религиозной целостности своей, пониманию которой мешают противники гностицизма, направившие свои удары как раз на философствование гностиков, гносис и выдвигает на первый план такие проблемы, как связь абсолютного с относительным, нисхождение Божества в мир, искупление, и тяготеет к христианству, к религии искупления» /Там же, с. 195–196/.

На наш взгляд, Хосроев, опираясь на современные научные данные, более точно определяет сущность того, что принято называть «гностицизмом». Потому, признавая за гностицизмом качество специфического религиозного движения, все же не будем его резко противопоставлять христианству. А также не будем затушевывать и его явную преемственность от дохристианских, иногда — глубоко древних языческих культов.

Хосроев вводит новый термин — «гностицист» для того, чтобы подчеркнуть особенность свободной богословско–мифологической деятельности христиан, тяготеющих к гнозису. Таким образом он «гностицистов» отличает от «гностиков» — главным образом нехристиан, а также таких христианских гностиков, как Климент Александрийский, которые претендовали на обладание богооткровенным знанием.

(Заметим, что в философии религии подобные терминологические проблемы встречаются чрезвычайно часто, особенно в малоразработанной сфере исследования мистицизма. Аналогичным образом в свое время А. И. Введенский пытался ввести термин «мистицист», имея в виду человека, интересующегося мистикой, в отличие от «мистика», непосредственно получающего мистический опыт /Введенский, с. 8–9 (21)/.)

Итак, в терминах А. Хосроева философ и мистик В. Соловьев — гностицист, т. е. свободный христианский мыслитель, тяготеющий к гнозису. Сам же гнозис в принятой нами системе понятий — это особый религиозный настрой или религиозность, определяемая не только социальной принадлежностью или образовательным уровнем, но и психическими особенностями индивида, оказывающая воздействие на религиозное восприятие его носителя, и реализующаяся внутри уже существующей религии и в ней получающая свою форму /см.: Хосроев, с. 263 (117)/.

Такое рассмотрение гнозиса, в действительности, не противоречит соловьевскому определению, в котором он далее замечал: «От сродных явлений религиозно–философского синкретизма, каковы неоплатонизм, герметизм гностицизм отличается признанием христианских данных, а от настоящего христианства — языческим пониманием и обработкой этих данных и отрицательным отношением к историческим корням христианства в еврейской религии» /Соловьев, с. 89 (99)/.

Содержательно гнозис является синкретичным явлением, органично включающим самые разнообразные представления, восходящие к древнейшему язычеству, дохристианским, раннехристианским, иудейским, христианским каноническим и апокрифическим источникам. Выстраиваясь в ту или иную более или менее стройную систему, исторический гнозис образовывал разнообразные гностические учения.

Особенность религиозного менталитета Соловьева состояла в том, что он органично сочетал христианский гносис с герметической и иудео–каббалистической составляющей. В разной степени интересуясь разными гностическими направлениями, он фактически не предпочел ни одного из них. Его религиозно–философский поиск оставался свободным и ставящим себе цель не создания новой религиозной системы, а усовершенствования и прояснения христианства. Что касается его мистико–философских планов, то вряд ли в неосуществленной философом новой «свободной теософии» или «метафизике» гностические идеи играли бы определяющую роль.

Относительно исторических источников о гностицизме, известных Соловьеву, ситуация вполне понятна, поскольку философ не скрывает их в своих словарных статьях. Ириней Лионский, Ориген, св. Ипполит, некоторые сохранившиеся сочинения Василида, Иустин, Тертуллиан и другие.

Итак, представляется, что в «гностических» уклонах Соловьева нужно различать два совершенно различных аспекта. Во–первых, его интерес к магическо–теургическому «гнозису» — ведовству, свойственному офитам и другим внехристианским древним культам. А во–вторых, его исследования в области раннехристианского и христианского гностицизма, действительно имевшие место в поздний период его творчества.

Наша задача состоит в том, чтобы подчеркнуть влияние тех или иных гностических идей на концепцию самого Соловьева и выявить особенности соловьевских теоретических построений в свете этих влияний. Заметим, что учение о Софии и является краеугольным камнем в мифологических системах большинства гностиков, потому искать именно здесь главный исток софиологии Соловьева вполне закономерно.

Наша первая задача — понять, какому из известных гностических учений отдавал предпочтение Соловьев? В какой из известных ему в его время гностических интерпретаций Софии он находил созвучие собственной мистической интуиции?Итолько ли теоретическое обоснование своей мистикофилософской концепции он искал в Египте?