Исследователи жизни и творчества Соловьева отмечали, что София и софийная мистика были близки и многим предшественникам русского философа–мистика. Так, Мочульский писал: «В Каббале шехина воплощается в жене, освящает брак и деторождение; эта мистика рождения и рода чужда христианской идее богочеловечества; у Як. Беме — родоначальника всей западноевропейской софиологии — София не «Вечная Женственность», а «Вечная Девственность», «Дева Премудрости Божией». После грехопадения Адама она улетает на небо, и на земле появляется женщина Ева. У Гихтеля, Пордеджа, Сведенборга, Сен–Мартена размышления о Софии еще больше отдаляются от православного учения. В мировой поэзии первый заговорил о вечной женственности Данте; за ним Петрарка, Новалис, Шелли, Гете; в России — Пушкин («Бедный рыцарь»), Лермонтов, Блок, В. Иванов. Но в поэзии скоро произошло распадение первоначальной интуиции. У католических поэтов культ вечной женственности слился с почитанием Мадонны, у других — утратил свой мистический характер и превратился в эстетическую эротику (безличное «das ewig–weibliche» у Гете, земная возлюбленная у Новалиса и Шелли). Все эти внешние соответствия только подчеркивают внутреннюю несравнимость образа «Премудрости Божией» в восточном православии и его теософических и поэтических отражений на Западе» /Мочульский, с. 120 (62)/.

Безусловно, богиня Соловьева близка к мистико–философским образам Софии–духовной водительницы в произведениях Беме и Сведенборга, она несла в себе черты абстрактно–философской мировой души Шеллинга, «вечной женственности» Гете, духовного принципа «бессознательного» Э. Гартмана, представлений Пордеджа и Баадера.

Однако Соловьев в своем духовном опыте, в ходе мощного религиозно–мистического становления своей личности смог непосредственно постичь многообразие, многоликость только одного из воплощений Божества — его женского образа. София Вечная Женственность несет в себе и черты языческой богини (многих богинь!), и отсвет Пречистой Девы Марии, и целый спектр многообразных образов — гностический, герметический, алхимический, спиритический, эстетический, художественный…

Известна надпись в верхней части гравюры А. Дюрера «София» (Нюрнберг, 1502):

«Греки называют меня Софией, римляне — Сапиенцией. Египтяне и халдеи открыли меня, греки описали, римляне свели меня вниз, немцы раскрыли».

Необходимо добавить: русские обоготворили. А русский философ Соловьев был удостоен ее непосредственного созерцания, пережив необыкновенный и многотрудный «роман» с Небесной Девой.

Есть основания предполагать, что роман Соловьева с Софией оказался трагическим. Трагедия Соловьева состояла в том, что ему была открыта не только светлая, «ангельская» сторона Софии, но и ее «темная» сторона как древней богини. Если он рассматривал ее как «душу мира», т. е. «первую тварь», «не сущее божество, а становящееся», она буквально воплощала собой изначальный хаос, только стремясь к гармонии.

Чем же провинился Соловьев перед своей небесной возлюбленной? Почему она наказывала его своими жуткими явлениями в образе черта?

Он, будучи чрезвычайно аскетичным и духовно устремленным, тем не менее не отказывал себе в любви к земным женщинам. Да, он их боготворил. Он был рыцарем и страдальцем в земных романах. И хотя он не женился, фактически, философ предал свою главную возлюбленную, первую и самую невероятную страсть. Должен ли он был стать монахом? Этого ли добивалась она от него? И способен ли он был предпочесть ее всем земным женщинам? И имел ли он право в смертных возлюбленных искать черты своей первой неземной любви? Эти вопросы для нас навсегда останутся без ответа.

С другой стороны, духовному общению со своей «вечной подругой» (в спиритических сеансах, в первую очередь) он предпочел самостоятельную философскую деятельность. Иначе говоря, вместо того чтобы стать верным учеником и полностью духовно зависимым «оракулом» или «пророком», он предпочел быть творцом, ученым и философом. Он даже отказался от преподавательской деятельности (конечно, по вполне известным обстоятельствам в связи со своей речью 28 марта 1881 г.). Но и в конце жизни, когда он вполне мог вернуться в университет, он не сделал этого, полностью погрузившись в собственное творчество.

Считала ли София необходимым превратить своего корреспондента в собственного «жреца»? Должен ли он был искать еще какого–нибудь посвящения в религиозной сфере? Если он не стал монахом, должен ли он был стать священником (в православии, как известно, священнику совсем не обязательно быть монахом)?

Отказавшись от изучения спиритизма, не нарушил ли он связь со своей небесной покровительницей? Известно, как жестоко он разочаровался в спиритизме, как резко выступал против него, тем не менее продолжая до конца жизни получать «сообщения» через автоматическое письмо.

Судя по всему, не сами спиритические записи, а невозможность материализации своей «Галатеи» его разочаровала. В начале серьезных отношений в юности он «всю ее хотел увидать», ради чего помчался в Каир по ее зову, а затем безоглядно отправился в пустыню на свидание. Вполне понятно, что затем он мечтал с ней непосредственно соединиться. Но осознал, что подобное слияние возможно только за земным пределом. Так, в «Белой Лилии» только после смерти Мортемир, заколовшись ножом, соединяется с Белой Лилией на небесах, в четвертом измерении.

Правильно ли он понимал свои взаимоотношения с Софией? Кем она была в его восприятии: высшей покровительницей? Защитницей? Нежной и требующей защиты возлюбленной (Прекрасной Дамой для рыцаря)? Небесной Девой, обязанной ему диктовать высшую мудрость для ее последующей переработки в философские сочинения? (Здесь уместно вспомнить запись от Памфила, обещавшего ему помощь в освоении нового учения, и замечания самой Софии, заявлявшей о том, что она поможет ему в осуществлении его высокой миссии.) Видел ли он в Софии свою Музу? Если да, то понимал ли он ее мифологическую суть как Музы, точнее, осознавал ли он ее неоднозначность и многоликость?

В чем состояла главная измена Соловьева Софии? Неоднократно она сообщала ему о том, что они должны слиться воедино, быть одним человеком…

Он явно сопротивлялся этому. Только в первых стихах, сразу после третьего свидания в пустыне и непосредственного лицезрения Ее, он как будто был готов на безоговорочную жертву:

Деспот угрюмый, холодное «я»

Гибель почуя, дрожит…

…Я и алтарь, я и жертва, и жрец,

С мукой блаженства стою пред тобой.

Но это написано в юношеском порыве, когда он еще надеялся обрести магические силы для ее полного воплощения или своего скорого воссоединения с ней «в четвертом измерении» (как Мортемир, явный прототип автора, со своей возлюбленной в пьесе «Белая Лилия»). Тогда драгоценный манускрипт «Софии», плод их творческого союза, еще готовился к печати…

Но рукопись так и не вышла в свет. Вскоре он начал ее перерабатывать в «Философские начала цельного знания», но этого труда так и не завершил. «Тайных обществ» не нашел, магических сил воплотить любимую на земле не обрел. А главное — он совершенно не собирался жертвовать жизнью ради возлюбленной. Стал пестовать и лелеять свое «угрюмое, холодное я». А как известно из многих мифологических сюжетов, кровожадная богиня не отпускает свою жертву и жестоко мстит.

Месть Софии была столь же разнообразна, как и ее небесные «дары» в пору счастливого взаимопонимания. Она разрушала все земные романы Соловьева. Почему она? Потому что он всегда видел «розовый свет» вокруг земных женщин, свет, который им не принадлежал, а значит, обманывал и неизбежно разочаровывал его. София дразнила его.

Он не смог реализовать в философском творчестве те идеи, которые она ему подсказала в юности. По его собственному признанию, 10 лет он потерял напрасно, занимаясь церковной публицистикой.

Он неоднократно пережил «первобытный ужас» при непосредственных встречах с потусторонним. Не только черт, но и отошедшие друзья, судя по его стихам, постоянно являлись ему.

В спиритических сеансах он получал не признания в любви, а угрозы. Как сообщает Г. Чулков, ссылаясь на надежный источник, одно из несохранившихся (видимо, уничтоженных братом Михаилом) медиумических посланий так и было подписано — Черт.

Ранняя и внезапная смерть философа также наводит на размышления.

К тому же никто никогда не узнает, как София отнеслась к последней философско–мистической любви философа — любви к озеру Сайма.

Сайма воплощала собой то безмерное и бездонное чувство великой духовно–мистической Любви, так явственно открывшейся зрелому философу–мистику в Финляндии. Любви человеческой, конечно, инспирированной свыше, но постигаемой и переживаемой уже не только в мистическом опыте, а в обыденной и внешне совсем обыкновенной жизни. Это особое мироощущение Соловьева уловил и по–своему передал друг последних лет философа — В. Л. Величко. В своих воспоминаниях он писал: «Помню, как мы с ним однажды ехали из Иматры лесом в Рауху, где он жил зимой 1895 г. Сквозь ветви пышных сосен и елей ярко сияла луна. Синеватый снег сверкал миллионами алмазов, спорхнувшие стаи синичек и снегирей о чем–то защебетали, словно весною… Мы онемели оба как в опьянении, и я невольно воскликнул: «Видишь ли ты Бога?» Владимир Сергеевич точно в полусне, точно перед ним в действительности проходило близкое душе видение, отвечал: «Вижу богиню, мировую душу, тоскующую о едином Боге». Всю дорогу затем мы промолчали» /Величко, с. 56–57 (22)/.

Сайма для Соловьева в 1894—1895 гг. — это предвестье более глобального явления всекосмического масштаба, о котором он поведает в «увещевательном слове к морским чертям» Средиземного моря во время второй поездки в Египет (ведь именно так звучит подзаголовок стихотворения «Das Ewig Weibliche» о неизбежном приходе «Вечной Женственности» на грешную землю). Красота Саймы — это уже не та, первая красота Афродиты–Венеры, рожденной из пены лазурных вод Древней Греции, которая лишь на миг смогла укротить «дикую злобу» земных страстей, «но покорить не умела…». Сайма — все еще земное предвестье образа «Вечной Женственности», приход которой «в теле нетленном», неподвластном «адскому семени растленья и смерти», пророчил мистик–философ–поэт также и в своей философско–мистической стихотворной пьесе — мистерии–шутке «Белая Лилия, или Сон в ночь на Покрова».

Но главное — в любви к Сайме у Соловьева проявилось то полнокровное, гармоничное и — бесстрастное чувство всецелого мистического единения, которого у него никогда и ни с одной женщиной не было и быть не могло. Сайма — Всеженщина и прообраз «нетленной порфиры», еще не идеальная, мятежная и невсесильная, — трогательная и девически–незащищенная. Соловьев в отношении к ней — рыцарь и бард, поклонник и защитник, духовный покровитель и восхищенный созерцатель. Он взывает к ее ответному чувству («Люби же меня ты, красавица нежная…») и явно рассчитывает на него, потому что сердце подсказывает ему верный ответ. Его последняя любовь — не «запоздалый цветок» и не суеверно сберегаемая «звезда вечерняя». Сайма — наконец–то обретенная духовная «пристань» на бренной земле, где ощущение полного счастья оказалось возможным не только в зыбкой сфере пережитого мистического опыта, но и в реально–земном чувстве Любви, мистически предугаданном, философски осмысленном и выстраданном в жестоких человеческих страстях.

Эта возвышенно–поэтическая и мистико–земная любовь была одновременно реальным осуществлением главного — третьего — подвига нового Орфея, который Соловьев предугадывал еще в 1882 г. в стихотворении «Три подвига». Ни преклонение Пигмалиона перед «божественным телом», ни победа Персея над чудовищем, ни даже первое сошествие в ад Орфея не смогут вырвать любящих из жестоких оков смерти.

И только открытый бой с самой смертью может потрясти основы мироздания и вернуть подлинной Любви неумирающую красоту и вечное счастье.

Но воспрянь! Душой недужной

Не склоняйся пред судьбой,

Беззащитный, безоружный,

Смерть зови на смертный бой!

Соловьев–Орфей отвоевывал Сайму–Эвридику у смерти не в ратном поединке, а в философско–мистическом подвиге нового человеческого чувства Любви, в котором живое сизигическое отношение к природному объекту, как к действительному живому существу, преобразует и саму совершенную человеческую индивидуальность и ее внешнее «дополнение», реально воплощает исходную идею всеединства (всемирной сизигии) в конкретной индивидуальности. Своим духовно–творческим и конкретно–жизненным актом Соловьев смог осуществить теоретически обоснованный и нравственно необходимыйсмыслподлиннойчеловеческой любви,простирающейся не только на социальную, но и на всю космическую сферу, которая для отдельной индивидуальности неизбежно начинается с окружающей природной среды. Как некогда Сократ в своем нравственно–гражданском и философско–мистическом подвиге утвердил истинно–человеческий статус совершенной индивидуальности в социуме, так Соловьев в мистико–философско–поэтическом и одновременно — конкретно–жизненном духовном подвиге выявил тот необходимый статус человечности во всей окружающей природе, который для всех человеческих поколений не менее актуален. Не случайно ставшее модным сегодня слово «экология» происходит от греческого «oikos» — дом, родина.

Вторая поездка в Египет для Соловьева была вполне закономерна и внутренне ему необходима, причем не как возвращение к переживаниям 1875 г., как считал С. Μ. Соловьев /Соловьев С., с. 336 (101)/, а как утверждение в новом духовно завоеванном человеческом качестве.

Любовь Соловьева к Сайме, пережитая им и высказанная в художественно–эстетической форме (цикл стихов), обрела завершающий и превосходящий ее субьективность культурно–исторический и социальный смысл. Как явление социально культурной жизни, любовь Соловьева стала предметом бурных об суждений в обществе конца XIX в., что способствовало выявлению и формированию новых подходов и оценок самой человеческой любви. Как явление художественной культуры, любовь философа породила особый эстетический интерес у других русских поэтов. Об этом свидетельствует позднейший цикл стихов к Сайме символиста В. Брюсова (с предпосланным эпиграфом из стихов Соловьева: «Тебя полюбил я, красавица нежная»). Брюсов развивал идею гармонического «мира и нежности», которую дарует знаменитое озеро мятежному поэту.

И между сосен тонкоствольных,

На фоне тайны голубой,

Как зов от всех томлений дольных

Залог признаний безглагольных, —

Возник твой облик предо мной!

Брюсов. На Сайме

Одухотворенная творческим человеческим чувством, оживленная любовью философа и поэта, Сайма обрела способность любому высокому человеческому чувству дарить вдохновение и гармонию. Как «Мона Лиза» Леонардо, «Сикстинская мадонна» Рафаэля или «Венера Урбинская» Тициана, Сайма стала не только прекрасным (в глубинном осознании человеком) природным объектом, но и неотъемлемой частью человеческой культуры — «второй природы». Образец женственности, прообраз объективной красоты и символ душевной гармонии, Сайма благодаря человеческой любви преступила грань смерти и вместе с влюбленным в нее философом прикоснулась к тайне вечности и бессмертия. А Соловьев благодаря своей последней земной любви смог обрести то непостижимо–живое чувство единства двух миров, которые (так же как божественная и человеческая субстанции в провозвещаемом им Богочеловечестве) извечно сосуществуют и нераздельно, и неслиянно…