В конце жизни Соловьев пережил особое духовное событие, которое помогло ему осознать еще одну сторону Вечной Женственности, в мистическом откровении постичь еще один лик Софии — в образе Девы Марии, Богоматери.

В марте 1898 г. он находился в Курской губернии, в имении Воробьевка своего ушедшего друга А. А. Фета, в гостях у его вдовы, Марии Петровны Шеншиной. 8 марта Курский монастырь неожиданно загорелся, в храме произошел взрыв. Но чудотворная икона Курской Божией Матери при пожаре не пострадала. Это событие произвело на философа глубочайшее впечатление. Со знаменитой иконой у Соловьева были связаны давние и, видимо, чрезвычайно важные для него религиозные переживания. Об этой иконе он неоднократно упоминал в письмах к матери еще в 1887 г., когда жив был и хозяин усадьбы, А. А. Фет. Соловьев писал матери: «Разверзлись хляби небесные и повергли моего хозяина в пучину мрачного отчаяния. По этой же причине я до сих пор не могу съездить с Марьей Петровной в монастырь, Коренную Пустынь, где есть чудотворная икона» /цит. по: Соловьев, с. 205 (84)/. И в другом письме из Воробьевки: «Здесь была чудотворная икона Божией Матери Курской (из Коренной пустыни). Я ее носил по усадьбе с Марьей Петровной» /цит. по: Соловьев С., 243 (101)/. (Нужно добавить, что икона была необыкновенно почитаема в народе, в чем можно удостовериться и благодаря знаменитой картине И. Е. Репина «Крестный ход в Курской губернии».)

В день чудесного спасения иконы Соловьев сразу написал стихотворение под единственно возможным для себя названием «Знамение», с эпиграфами из Библии.

Знамение

«Семя жены сотрет главу змия».

(Быт. III)

«Сотворил Мне величие Сильный и свято Имя Его»

(Лк. 1:49)

«И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, на главе ее венец из двенадцати звезд».

(Откр. 12:1)

Одно, навек одно! Пускай в уснувшем храме

Во мраке адский блеск и гром средь тишины, —

Пусть пало всё кругом, — одно не дрогнет знамя,

И щит не двинется с разрушенной стены.

Мы в сонном ужасе к святыне прибежали,

И гарью душною был полон весь наш храм,

Обломки серебра разбросаны лежали,

И черный дым прильнул к разодранным коврам.

И только знак один нетленного завета

Меж небом и землей по–прежнему стоял.

А с неба тот же свет и Деву Назарета,

И змия тщетный яд пред нею озарял.

В последние годы жизни Соловьев часто связывал образ Софии с образом «жены, облеченной в солнце» из Апокалипсиса и самой Приснодевы Марии.

Соловьев в целом придерживался традиционных представлений восточно–православного богословия о Софии Премудрости Божией, слагаемых из учения о Пресвятой Троице; о Предвечном Совете и образе Ангела Великого Совета; о Сыне Божьем — рожденном Слове, вечно слитом с Софией–Премудростью; о тайне Его воплощения и рождения Девой.

По логике софийного мифа Соловьева, совмещение образов Богоматери и Софии вполне закономерно. Ведь Богоматерь — Царица Небесная, Дом и Храм Премудрости — есть уникальный и исторически первый случай обожения человеческого существа.

Известный ученый–иконовед Л. А. Успенский замечал: «Если икона Христова — основа христианского образотворчества — передает черты Бога, ставшего Человеком, то в иконе Богоматери мы имеем образ первого человека, осуществившего цель воплощения, — обожение человека. Православная Церковь утверждает кровную связь Богоматери с падшим человечеством, несущим последствия первородного греха; она не выделяет Ее из потомства Адамова. Но вместе с тем ее исключительное достоинство Матери Божией, ее личное совершенство, высшую степень достигнутой Ею святости объясняют исключительное Ее почитание» /Успенский, с. 28 (110)/.

Мария — земная женщина, ставшая матерью Богочеловека, сама по успении своем перенесенная в Царство Божие «в теле» и ставшая Царицей у престола Божия.

По существу — это зеркальное отражение противоположного процесса: нисхождения и «материализации» Софии–мировой души; и одновременно — прообраз восхождения души мира обратно в божественные сферы (по Соловьеву — в лице сформированного целостного Богочеловечества).

Образ Богоматери в царстве Божием, конечно, сливается с образами Софии и Логоса, объединенными в целостную личность Христа. При этом если Богоматерь занимает отдельное месторядомс триипостасным Божеством, то София — мировая душа, когда воссоединится с предвечной небесной Софией, сольется с Божеством, будучи Его изначальной Премудростью, реальным воплощением Его идеи, Его художницей и «радостию всякий день».

Конечно, Богоматерь — не сама София, ведь душа мира олицетворяетвсёбудущее Богочеловечество, а Мария, по определению Соловьева в «Чтениях о Богочеловечестве», — это человеческая Матерь, осененная «действующею силою Божиею», что привело к вочеловечению Божества /см.: Соловьев, с. 169 (100)/. Таким образом, Дева Мария — только «знак нетленного завета», софийный знак будущего реального обожения всего человечества (сама же она — радостное исключение и провозвестие для современного человечества, подверженного смерти).

В другом своем историческом предназначении, уже не только как матери Иисуса, но и могучей силы, противостоящей апокалиптическому змию, Богоматерь также есть высшее проявление софийности, борющейся с тьмой.

Соловьев был убежден, что не только образ Софии–Премудростй Божией не тождественен Богоматери, но и София–душа мира не ограничивается своим воплощением в Деве Марии.

В реферате «Об упадке средневекового миросозерцания» Соловьев обличал псевдохристианский индивидуализм, отрекающийся ради иллюзии спасения одной личности и от общества, и от всей материальной природы. Соловьев был убежден: «Христианство естьрелигия воплощения Божия и воскресения плоти,а ее превратили в какой–то восточный дуализм, отрицающий материальную природу как злое начало. Но злым началом сама по себе материальная природа быть не может: она пассивна и инертна — это женственный элемент, принимающий то или другое духовное начало. Христос выгнал из Марии Магдалины 7 бесов и одушевил ее Своим Духом /Мк. 16:9; Лк. 8:2/. Когда же мнимые христиане отлучили от духа Христова материальную природу, эту всемирную Магдалину, — в нее, естественно, вселились злые духи. Я разумею чрезвычайное развитие черной магии и всякой чертовщины к концу средних веков и в начале новых. Духи были вызваны, но заклинания не действовали. Представители псевдохристианства, отчасти сами уподобляясь верующим бесам в своем догматизме, а отчасти в своем ложном спиритуализме, утративши действительную силу духа, не могли подражать Христу и апостолам и прибегли к обратному приему Те изгоняли бесов для исцеления одержимых, а эти для изгнания бесов стали умерщвлять одержимых» /Соловьев, т. 2, с. 348 (94)/.

Говоря о «пассивном и инертном женственном элементе, принимающем то или другое духовное начало», и далее — о материальной природе как «всемирной Магдалине», Соловьев, по сути, прямо упоминает Софию–душу мира, тварную природу и страдательное воплощение Вечной Женственности.

Исследователи, не забывающие о гностических «уклонах» Соловьева, при упоминании Марии Магдалины сразу вспомнят о Софии–Пруникос и Софии–Ахамот и, конечно, о Софии–Елене, сподвижнице Симона Мага… И они будут правы, но правы лишь отчасти. Потому что здесь также нужно вспомнить Марфу и жен–мироносиц, всех святых мучениц за христианскую веру, всех духовно прекрасных представительниц слабого пола, самоотверженно исполнявших дело Христово. Все они одновременно привходят в неисчерпаемый в человеческом представлении образ Софии–мировой души.

По отношению к Софии–душе мира Богоматерь выступает как одно из ее человеческих «отражений», «воплощений». Но София есть одна из сторон Логоса, и она непосредственно связана с Иисусом. Поэтому взаимоотношения Софии и Марии можно рассматривать как взаимодействие одухотворенной материи и чистого духа, когда, по удачному определению В. Жуковского, обоженная материя выступает «одушевленным престолом Божиим». (В. А. Жуковский в своей знаменитой статье «Рафаэлева «Мадонна»» писал: «Она не поддерживает младенца, но руки ее смиренно и свободно служат ему престолом: и в самом деле, эта Богоматерь есть не иное что, какодушевленный престол Божий,чувствующий величие сидящего. И Он, как Царь земли и неба, сидит на этом престоле» /Жуковский, с. 310 (38); курсив мой. — В. К./.)

Соловьеву также был известен обостренный интерес к теме Софии Премудрости Божией, возникший в русской церковно–исторической литературе XIX века, отчасти связанный с деятельностью и богословским творчеством митрополита Филарета (1783–1867). (Им был построен храм, посвященный Воскресению Богоматери в Гефсиманском скиту при Троице–Сергиевой лавре, и установлен праздник Воскресения и Вознесения Богоматери.) Этот интерес был во многом обусловлен полемикой, начавшейся в русском богословии в связи с провозглашением папой Пием IX в 1854 году догмата о Непорочном Зачатии Девы Марии.

Сергей Соловьев специально останавливался на отношении Владимира Соловьева к образу Девы Марии, сложившемуся к началу 80–х годов. Племянник философа замечал: «Летом 1883 г. Соловьевым написано пять писем к о. Астромову о Непорочном Зачатии Марии и в то же время переведены из Петрарки «Хвалы и моления Пресвятой Деве», которые в письме к графине Толстой от 1886 г. он называет «акафистом» /Соловьев, т. 2, с. 207 (86)/. Догмат «Conceptio immaculata», утвержденный папой Пием IX 8 декабря 1854 г., был первым католическим догматом, который принял Соловьев. Уже в «Духовных основах жизни» он применяет к Деве Марии эпитеты «Пресвятая и Всенепорочная». Первое свое письмо к епископу Штроссмайеру от 1885 г. он помечает: «В день непорочного зачатия Пресвятой Девы»» /Соловьев С., с. 215 (101)/.

Превращение каббалистической Софии во Всенепорочную Деву Марию Сергей Соловьев–мл. связывал с работой Соловьева над идеей вселенской теократии (параллельно в 1883 г. он перечитывал Евангелие от Иоанна, Данте, Петрарку и полемику польских униатов 16 в. Ренессансное чувство, «что движет солнца и светила», несущее в себе синтез языческого сердечного влечения и целомудренного преклонения перед единственной во всей Вселенной Прекрасной Дамой, соединилось с идеями вселенского христианства и единой христианской церкви.

В восточно–православном богословии, заметим, Богоматерь также рассматривается не только как Царица Небесная, но и как «Дом» или «Храм Премудрости», поскольку в Ней воплотился Сын Божий. И в данном символическом ряду Премудростью уже является сам Иисус Христос.