Современный исследователь древних мистерий, немецкий ученый Д. Лауэнштайн предпринял попытку реконструировать древнейшие мистерии в честь Афродиты, которые, по его предположению, имели место первоначально в крито–минойской культуре (II тыс. до н. э.) и в Микенах, а затем Тесеем были перенесены в Грецию, на Делос. Впоследствии культ Афродиты соединился с культами традиционных греческих богинь, и, возможно, мистерии в ее честь были совмещены с архаическими мистериями Агры, Элевсина и Афин. Рассмотрим центральные моменты таинства в Кносском лабиринте, которое нам известно как общенародный миф о борьбе героя Тесея с Минотавром (экзотерическая, общедоступная трактовка). Тесей, сын Эгея, — основатель послемикенского города Афины (XI в. до н. э.). Это выдающийся герой греческих мифов, прославившийся целым рядом подвигов (победа над Перифетом, Синидом, Керкионом, Прокрустом и т. д.). Он освободил Аттику от страшной жертвы, назначенной кносскими царями–жрецами (миносами), которые духовно главенствовали в Эгейском мире в течение восьми столетий. Каждые девять лет из Аттики должны были присылать семь юношей и семь девушек в жертву Минотавру, чудовищу в образе человека с бычьей головой, жившему в критском лабиринте. Тесей решил уничтожить эту жестокую традицию. Он возглавил греческую делегацию на Крит.

По сообщению Плутарха, кносский царь–жрец (минос) назначил состязание, в котором его военачальник Тавр («бык») противостоял Тесею. Состязания были открытыми, за ними наблюдали и женщины. Дочь Миноса, Ариадна, влюбилась в героя. Согласно мифу, Тесей должен был сражаться с чудовищем Минотавром в лабиринте. Для того чтобы он там не заблудился, царевна дала ему клубок шерсти, и «нить Ариадны» вывела Тесея из лабиринта обратно. После своей победы Тесей увез Ариадну с ее родного острова, но по дороге домой он остановился на Наксосе и там оставил спящую Ариадну. Затем бог подземного царства Дионис–Плутон, ее первоначальный жених, вернул себе свою невесту.

Эзотерический, скрытый смысл этих мифических событий, очевидно, такой: ритуальная жертва аттических юношей и девушек символически обозначала их духовное перерождение на Крите, где кносский Минотавр «пожирал» их души. Поскольку это были представители знати, традиционный ритуал постоянно утверждал духовное господство крито–минойской культуры над аттической. Тесей, будущий царь Аттики «нового поколения», выступил против чужого духовного господства и, вступив в «сражение» с Минотавром, уничтожил главное звено в процессе духовного перерождения своих сограждан, таким образом утвердив собственную духовную власть. В религиозно–мифологическом плане он прошел на Крите посвящение в таинства Афродиты и учредил в Аттике новые религиозные обычаи. Возвращаясь домой с победой, Тесей на Делосе не только принес жертву богу–покровителю своего ионийского рода — Аполлону, но и оставил там статуэтку Афродиты из Кносса. В память о своем посвящении в лабиринте он учредил на острове особую пляску — так называемого «журавля».

Д. Лауэнштайн объясняет эзотерический смысл оставления Тесеем Ариадны на Наксосе и учреждение им танца «журавля» на Делосе так: «Оставление Ариадны на Наксосе показывает, что мистическое переживание, совершенно естественно, нельзя закрепить в памяти в той мере, как физическое событие. От полного забвения Тесей защитил себя прежде всего пляской журавля как безмолвной краткой формой таинства и, наконец, статуэткой «Афродиты»» /Лауэнштайн, с. 91 (54)/.

Учреждение Тесеем танца «журавля» было не случайным, поскольку, как показывает реконструкция Лауэнштайном таинства Афродиты в лабиринте, само действо и представляло собой, в первую очередь, ритуальный танец. Как отмечает современный исследователь мифов А. Голан, танец с древнейших времен был важнейшим элементом языческой обрядности. Особые ритуальные танцы были характерны для культа Великой богини уже со времен неолита. Исступленными плясками знаменит культ Кибелы; танец древнеиндийской богини Кали устрашающе раскачивал землю. Гомер сохранил распространенную греческую поговорку: «Где только не танцевала Артемида!», что свидетельствует о существовании танцев и в честь этой богини. В позднейшей мифологии и фольклоре многих народов мира часто упоминаются танцующие божества и духи /Голан, с. 170, 183 (30)/.

Таинства в лабиринте предварялисьритуальными танцами с быками(фрески с их изображениями до нашего времени сохранились на стенах Кносского дворца). Это дневное празднество было открытым для всех, но в нем уже заключалась определенная символика мистерии. Быки, видимо, олицетворяли «земные страсти», с которыми вынужден сталкиваться каждый человек. Посвящаемые в таинства, как более духовно развитые личности, были вынуждены сознательно сражаться со своими земными страстями, и уже этим они выделялись на фоне остальных, которые мирились со своими страстями и даже эксплуатировали их себе на пользу или в удовольствие (как быков используют в хозяйстве). Главные мистерии продолжались в лабиринте ночью только для посвящаемых. Лабиринт представлял собой два спиральных витка, в центре которых располагалась окруженная высокой стеной круглая площадка. Именно здесь мистов ждал ночью минотавр.

Вхождение в лабиринт.По реконструкции Д. Лауэнштайна, это происходило так: «Мисты входили в Лабиринт через узкую низкую дверцу, с опущенной головой, в согнутом положении, двигаясь в танце задом наперед и держась за вымазанный кровью канат, который с силой тянул впереди идущий мистагог. Этот канат был «красной нитью» Ариадны» /Лауэнштайн, с. 95 (54)/.

Очень скоро размеренный танец «задом наперед» превращался в«танец с волками».По Лауэнштайну: «В наружном витке мистов ожидали подручные в звериных масках, главным образом «волки», и отнимали у них все, что можно: остатки бычьего мяса и лишнюю одежду, — норовя при этом причинить боль. Танец — прыжки с высоко вскинутыми коленями — продолжался под звериный рев и волчий вой» /Там же/.

Положение мистов в танце «задом наперед» было необходимо для того, чтобы полностью изменить их обычную систему движений и спровоцировать появление новых телесных и психических ощущений, которые, в свою очередь, должны были стимулировать открытие внетелесных мистических (оккультных) центров. По мнению Лауэнштайна, это касалось открытия сверхчувственного органа во лбу (материальным знаком его он считает центральный алмаз в золотом венке, полученном Тесеем от царицы моря Амфитриты; этот алмаз, в свою очередь, символизировал глаз Полифема).

По толкованию исследователя: «Сам лобный сверхчувственный орган не развивает разум, он просто фиксирует духовное в виде образов. Этим глазом мист замечает голубя в облаках и косматую звезду на ночном небе, чему мешают собственные его желания и инстинктивные порывы, которые предстают в созерцании как нападающие звери» /Там же, с. 97/.

Переживания каждого миста глубоко индивидуальны и открытие «третьего глаза» не гарантировано. Если он не открылся, все дальнейшее будет восприниматься по–прежнему на уровне обыденного восприятия, как игра, хитроумный ритуал и т. п. Все подлинные дальнейшие «события» разворачиваются в иной реальности, которая возникает только для истинных посвящаемых.

Пройдя спирали лабиринта, мисты попадали во внутренний виток, где их встречал «Гермес» (духовный поводырь на пути к внутреннему преображению). Геката касалась оккультного центра на шее (очевидно, над щитовидной железой). «Помимо нескольких волков — возможно, это собственные неподобающие ощущения мистов, — они встречают здесь безмолвных, белых как мел, нагих умерших. Эти новые спутники — свидетельства того, как трудно вызвать достаточно жаркую самоотверженность» /Там же, с. 98/.

Совершенно очевидно, чтонагие мертвецыозначали также и момент неизбежной символической «смерти» мистов, необходимой для последующего «перерождения». Также эти тени из царства мертвых олицетворяли единство земного и подземного царств в их устремлении к божественному святилищу, вообще говоря — неразъединенность духовного мира, в котором, в определенном смысле, все живы, и смерти как полного уничтожения не существует.

По мере того как мист приближался к центральному святилищу в возвышенном духовном состоянии, наряду с уже открытыми оккультными центрами сама Афродита нежно и участливо раскрывала емусердце.(Позже, в Элевсине оккультный центр в области гортани назывался «шестнадцатилепестковым цветком», а над сердцем — «двенадцатилепестковым цветком». Аналогично в Индии чакры ассоциировались с лотосами.).

Хотя Лауэнштайн упоминает о жрице богини Афродиты со змеями и даже приводит древнее изображение Ариадны со змеями в руках, он, описывая ход мистерии, совсем не использует эти древнейшие мистериальные символы. Представляется, что образ змеи в мистерии Афродиты — один из важнейших в процессе посвящения, поскольку связан с непосредственным моментом открытия сердечной чакры мистов. Поскольку Афродита Небесная — только идеальный символ, осеняющий всё действо и возникающий в духовном взоре мистов в кульминационных сценах мистерии, вряд ли она непосредственно касалась своей божественной рукой посвящаемого. Логично предположить, что к телу миста в области сердца каким–то образом подносилась змея. Скорее всего, она не кусала его, но было достаточно одного ее холодного прикосновения для получения нужного эффекта. Припомним, что царица Клеопатра, посвященная в мистерии египетской Исиды, распрощалась с земной жизнью именно благодаря укусу змеи в грудь. Священных змей она всегда держала рядом с собой, очевидно, заранее определив для себя способ самоубийства, гарантировавший ей соединение с покровительствующей ей богиней.

Итак, скорее всего, или еще в танце с «волками», или во время встречи с «нагими мертвецами» каждый мист переживал внезапное«прикосновение змеи»,и у тех из них, которые уже достаточно погрузились в особое экстатическое состояние, спонтанно раскрывался сердечный оккультный центр. В этот момент некоторые могли духовным взором увидеть более или менее четкий лик благосклонной Великой богини. Также это мог быть образ «косматой звезды», в древней мифологии прямо ассоциировавшийся с Афродитой. Причем это была не планета Венера, которая в древности воспринималась как две родственные, но обособленные звезды — Утренняя и Вечерняя. Они были связаны с образами близнецов Кастора и Полидевка, также прислуживавших Афродите. По некоторым данным, Афродита ассоциировалась с кометами (в переводе с греческого это название и есть «волосатая», «косматая»), яркими «звездами», периодически появлявшимися на небосводе. Или мист мог узреть золотых рыб, также связанных с мифами об Афродите. Например, появление созвездия Рыб мифы объясняют так: Афродита с сыном Эротом гуляла по берегу реки. Внезапно из воды появился Тифон, ужасное чудовище, стоглавое и огнедышащее. Мать и сын, испугавшись, бросились в воду и обернулись парой связанных рыб. В честь счастливого избавления Афродиты и Эрота образ рыб был помещен на небо.

Круглая площадка обозначала«море Афродиты»,из которого появилась прекрасная богиня. Посреди него находился большой камень, круглый и плоский. Когда мисты вместе с мертвецами добирались сюда, они оставляли канат, выстраивались вдоль стены и замирали в полной тишине. Мисты с открытыми богиней сердцами начинали слышать сначала«звук,рожденный без прикосновения», а затем —божественную музыку,которую Пифагор называл «музыкой сфер». Мистагог, на время исчезнувший в тот момент, когда мисты освободились от каната, через какое–то время появлялся, держа в руках лиру. Он протягивал ее одному из тех, на лице которых видел соответствующее возвышенное выражение, чтобы тот по мере сил постарался воспроизвести услышанное на струнах. Судя по всему, таким избранным был Тесей, который переместился в центр и, пробуя струны, присел на плоский камень. Очень скоро его самозабвенный наигрыш превратился в общеизвестный гимн Афродите, который подхватили все мисты, идущие по кругу. (Эту сцену Лауэнштайн воспроизводит по аналогии с эпизодом из «Щита Геракла» Гесиода: «блаженные ведут хоровод в озаренной светом части Гадеса (Элизии), посредине, играя на кифаре, сладостно и печально поет могучий сын Лето — Аполлон».) /Там же, с. 99–100/.

Торжественное шествие и песня внезапно обрываются с появлениемМинотавра(человека с маской в виде бычьей головы). Столкнув Тесея с камня, он выхватывает у него лиру и вынуждает вступить в борьбу. Духовная атмосфера резко меняется — на смену умиротворенному единению с милостивой богиней приходит жестокое противостояние серьезному противнику. Безоружный герой, теряя силы в рукопашной битве, внезапно вспоминает о случае из своей ранней юности, когда он узнал, что отец оставил для него в наследство меч и сандалии под огромным тяжелым камнем. Тесей поднимает круглый камень, на котором недавно играл на лире, и обнаруживает под ним сухую тростинку, тлеющую изнутри. Он поджигает маску быка, противник резко сбрасывает ее и перед изумленными мистами предстает… по одной версии — Гиакинф–Аполлон; по другой версии — Ариадна; по третьей версии — самаАфродита Анадиомена.В действительности совершенно не имеет значения, какой конкретно из перечисленных персонажей появляется в этой кульминационной сцене. В сущности, все они символизируют внезапное и непредсказуемое мистическое откровение посвященных. Скорее всего, каждому из мистов виделся тот образ, который прямо соответствовал степени его реального мистического посвящения. Какой бы персонаж ни явился им телесно, главное — что предстало их внутреннему взору. Лауэнштайн приводит вереницу образов, ориентированных на минойско–греческие духовные архетипы: «Это могла быть Афродита Анадиомена, богиня Венера, что свежая, как роса, выходит из моря, а с другой стороны, поскольку здесь участвует огонь, не исключено, что внутреннему взору открылась дева с младенцем Иакхом. Так или иначе, у мистов пробудились оккультные органы надо лбом, гортанью и сердцем, и они сумели узреть Афродиту Уранию, Небесную Жену в солнечной ауре, на лунном серпе, а затем наблюдали, как она преображается и в конце концов держит на руках младенца Диониса — будто и не требовалось превращений из змеи, рожденной Персефоною в Гадесе, до бородатого мужа, прибывшего к берегу на carrus navalis, до дня рождения Афродиты на Пасху и далее вспять, к младенцу Иакху» /Там же, с. 101/.

Мисты начинают быстрый танец–хоровод, громко скандируя хвалебный клич: «Paide Bakche Paide–Pai–Paian! Ιο, Ιο, Ιοlakche» («Младенец Вакх, да здравствует Иакх!»). Этот возглас характерен для празднеств в честь рождения древнего Диониса–Вакха–Иакха, сына Великой Матери — древнейшей Афродиты–Кибелы–Реи.

Этот глас непосредственно относится не к увиденному образу младенца Иакха (Пана–Диониса–Вакха), а к новому духовному состоянию самих мистов, — к тому мистическому«новому рождению»,которое должен был пережить каждый из них. Духовный «младенец» должен быть рожден в каждом сердце, открытом Афродитой Уранией. Пройдя путь посвящения, мист превращался в «духовного сына» богини, ее «сердечного друга», ее преданного защитника и искреннего почитателя.

Еще с именем «несказанного младенца» на устах, мисты покидают подземное святилище и чередой, уже без каната, возвращаются в царский двор. В свете наступившего утра их встречает сам царь–минос, препровождает в трапезную и молча делит с ними завтрак. Затем каждого по отдельности принимает царевна Ариадна, в специальном подземном покое, малом подобии лабиринта — закругленный, несколько спиралевидный вход, круглое помещение, напоминающее «море», но без камня посередине.

Это был чрезвычайно важный моментпсихологического «выхода»из духовного поля мистерии. Момент подведения внутренних итогов и начала новой жизни на уровне обыденности. Это — момент «совмещения» сакрального и профанного измерений, приподнято–поэтического и привычно–прозаического существования миста, которое превратится в его вечное — трагически осознаваемое — балансирование между двумя безднами.

Согласно Лауэнштайну: «По просьбе Ариадны каждый рассказывал, что видел, слышал и пережил в Лабиринте. Сама она ничего к этим сообщениям не прибавляла. Кто остался слеп и глух, от нее тоже ничего не узнавал. Если же открывалось глубинное, она повторяла и дополняла рассказ, чтобы все запомнилось правильно и надолго. В особенности три образа никогда не проходили мимо ее внимания, стоило хотя бы вскользь упомянуть их в рассказе: косматая звезда, поток золотых рыб и Небесная Жена, в какой бы ипостаси ее ни созерцали — только лишь Афродиты или матери младенца Иакха. На память либо попросту в знак участия она одаривала каждого тем, чту ему под стать: кносскими бычьими рогами, изображением волкочеловека и т. д. Тесей получил резную статуэтку Небесной Афродиты» /Там же, с. 101–102/.

Как уже говорилось, этот высший знак посвящения в Лабиринте он оставил в храме на Делосе, обозначив совмещение мистериальных образов древних Крита и Аттики.

Но думается, что среди подобных «сувениров» могли быть и изображения жрицы со змеями в руках, которые известны по археологическим находкам. Среди иллюстраций книги Лауэнштайна они тоже присутствуют, хотя, к сожалению, автор никак не пояснил их появление. В тексте, который они сопровождают, нет никакого о них упоминания.

Как и во многих регионах древнейшего мира, главная минойская богиня представлялась, в первую очередь, Великой Матерью, но рядом с нею располагалась не менее значимая ее ипостась — «горная богиня», стоявшая между двумя львами. Также она являлась как богиня с голубями или со змеями в руках.

Роль змеи в важнейшем эпизоде мистерии — открытии сердечного центра, несомненно, должна была отразиться и в символике оккультных изображений.

Напомним, что Соловьев в Египте живо интересовался сектой офитов (офис — змей), которая в настоящее время больше ассоциируется с гностическими сектами (ближневосточных наасенов или нахашенов, от евр. «нахаш» — змей), но очевидно была значительно более древнего происхождения и сохраняла явные признаки поклонения женской богине, связанной со змеей. Соловьев прямо писал об этом в своей энциклопедической статье «Офиты»: «Культ змеи, связанный с фаллизмом, есть один из самых распространенных во всех народных религиях; по всей вероятности, офитский гнозис заключал в себе традиционные мистерии этого культа и скрытое учение, с ним связанное и представлявшее различные видоизменения по племенам и эпохам. Между неграми на Антильских островах доселе хранится под именем Води (в современной транскрипции — культ «вуду». — В. К.) таинственный культ змей, принесенный их предками из Африки. Еретический офитский гнозис, по–видимому, был особенно распространен в Египте в связи с древним почитанием того божественного змея, которого греки называли «благим богом» (Αγαθοδαίμων) (Агатодемоном. — В. К.)»/Соловьев, с. 485 (85)/.

Примечательно, что Соловьев ни слова не упоминает о связи поклонения змее с культом древнейшей богини, более того, он усматривает связь египетского «офитского гнозиса», т. е. «теоретического» учения древних мистериальных культов, с поклонением не женскому, а мужскому божественному образу — Агатодемону. (Здесь можно обратить внимание на то, что согласно «Теософскому словарю» Е. П. Блаватской «Агафодемон» также рассматривается и как добрый Дух в греческой мифологии, и как «Медный Змий» в Библии, и как главный офитский символ. «Офиты называли Агафодемона Логосом и Божественной Мудростью, которую в Вакхических Мистериях символизировали змием, поднявшимся на столб» /Блаватская, с. 24 (13)/.)

Женский «змеевидный» образ был для Соловьева связан, в первую очередь, с позднейшими гностиками, потому он писал: «Офиты (от όψις — змея) — гностическая секта, или группа сект, чтивших в змее образ, принятый верховною Премудростью, или небесным эоном Софией.., чтобы сообщить истинное знание первым людям, которых ограниченный Димиург хотел держать в детском неведении» /Соловьев, с. 485 (85)/. Скорее всего, эти взгляды русского философа были обусловлены недостатком научных знаний о древнейших восточных культах и гностицизме в конце XIX века.

Как показывают исследования офитов уже в XX веке, эти секты хранили глубинный культ поклонения древним богиням, а с гностицизмом они связаны весьма условно, на поздних этапах своего существования, когда уже формировался и развивался предхристианский гностицизм, воспринявший целый ряд элементов древнейших учений. Затем гностические учения совмещались с ранним христианством и даже ошибочно во многом отождествлялись с ним. (Об этом см. подробнее в следующей главе «Гностическая София».).

Однако главная интуиция о связи древнейшей богини со змеей и мистическим знанием, получаемым от нее в древнейшей мистерии, Соловьевым уловлена верно. Причем именно критская Небесная Афродита ассоциировалась со змеями, а в Египте для подобных мистерий Исиды это не было характерно. Образ змеи присутствовал лишь как отголосок критских таинств, судя по всему, известных в египетской цивилизации (о постоянном духовном взаимодействии древнеегипетской культуры с крито–минойской говорит множество современных археологических и исторических свидетельств).

Также у орфиков, которые долго сохраняли свои центры в Египте, в духовно–ритуальной практике присутствовал образ змеи. В истории философии образ змеи вплоть до поздней античности ассоциировался с глубинным знанием. Известна легенда о том, что неоплатоник Плотин, по свидетельству его верного ученика Порфирия, не умер, а превратился в змею и быстро уполз в нору под кроватью. Напомним, что Плотин родился в Египте и учился в Александрии у виднейшего мистика Аммония Саккаса, судя по всему, одного из великих посвященных в древнейшие египетские мистерии.