В третьей сцене первого акта греческие вожди обсуждают падение нравов в эллинском войске. По мнению Агамемнона, нынешние нестроения — явно во благо, потому что они автоматически отделят пшеницу от плевел:

Иными словами, в испытаниях откроется, кто силен, а кто слаб. Улисс думает иначе; он убежден, что распри приведут к чудовищномуобезразличению,а не к различению. Агамемнон — бездарный вождь, скрывающий свою несостоятельность за громкими штампами. Подчиненный, не церемонясь, напоминает ему, что причина бед — в отсутствии единой власти:

«Зло есть добро, добро есть зло» (Макбет, I, i, 11 ){128}. Все смешалось в подлунном мире, однако после первого и пока еще расплывчатого упоминания о различии(Degree)оратор разражается впечатляющей, но отвлеченной тирадой о хаосе не на этой земле, а … в звездном небе. Картина дивного согласия планет, которые движутся вокруг «высокого трона солнца» сменяется образом космической катастрофы, вызванной отступлением от совершенного порядка:

Это бурное вступление можно сравнить с оперной увертюрой, музыкально связанной с последующим действием, но вторичной с точки зрения основной темы.

Внезапно, на середине строки, Улисс сходит с небес на землю, и начинается основная часть его монолога. Он описывает насильственную гибель человеческого общества как такового, упразднение культурного порядка. Хаос в греческом войске — лишь один в ряду многих примеров:

Слово «degree» восходит к латинскомуgradusв значении ступенька лестницы, вертикальный шаг или зазор между двумя опорами, а в более широком смысле — ранг, сан, иерархия, различение,различие.Это также «вечная распря» между справедливостью и несправедливостью, то же пустое пространство, которое предотвращает смешивание правильного и ложного. Справедливость — не упражнение в идеальной непредвзятости, не полная уравниловка, а кодифицированное неравенство, как, впрочем, и вся культура.

Разграничение междуdegreesво множественном числе, например «чины ученых», иDegreeв единственном предполагает, что в рамках данной культуры все специфическиеdegrees,или различия, имеют нечто сродственное, так сказать, «семейную атмосферу»; все они — частные проявления одного и того же дифференцирующего принципа,Degree(Различие) с большой буквы, единство которого обеспечивает устойчивость и само существование культурных систем.

Основополагающий принцип миропорядка воплощает верховная власть — «высокий трон солнца» на небе, царь на земле, Агамемнон — в греческом войске. Однако точно так же, как «вождь» может порой не оказаться тем, к кому «тянут все, как тянут в улей пчелы», бывают времена, когда планеты задумывают «вращаться в беспорядке», а человеческие установления расшатываются.

Метафора музыкальной струны(string){130}отсылает к модерному пониманиюструктуры.Пока сохраняются различия между нотами, мелодия узнаваема независимо от того, как, в какой тональности, на каких инструментах она исполняется, независимо от всех «украшений», вариаций, вставок. Когда структура утрачивает центр, в ней учащаются хаотические сдвиги и замещения, однако сама она не разрушается; нечто подобное происходит, на мой взгляд, в «Троиле и Крессиде». В отличие от структуралистских и постструктуралистских теорий, сторонники которых отстаивают философский выбор между центрированными и децентрированными структурами, шекспировская концепция предполагает диахронический сдвиг от первых ко вторым, последовательность шагов, ведущих к более радикальному деструктурированию. Любой человеческий «уклад» по природе своей хрупок, локален, ограничен во времени.

Монолог Улисса — это нетривиальная вариация рассуждения о «Великой цепи бытия», которая должна оставаться неизменной и вечной; в противном случае будет поколеблено метафизическое и средневековое представление оБытии.Социальные установления — звено в этой цепи — тоже незыблемы. Конечно, из–за человеческой падшести время от времени в ней могут случаться отдельные потрясения, но ничего, подобного тому поразительному распаду, который описывает Улисс.

Шекспир работает с понятием «Различие»(Degree)так, как никто до него. В поисках аналогов его концепции надо идти не к предшествующей, а к последующей философской традиции, возможно, в направлении позднего Хайдеггера, отождествлявшего бытие сDifferenz als Differenz{131}.

Столь же самобытно Шекспир осмысливает последствия устранения Различия: «…мы ослабим струны — и сразу дисгармония возникнет». Все, что прежде существовало в гармоническом единстве, превращается в уродливый сплав враждующих противоположностей. Будучи не более чем различиями, духовные и материальные ценности утрачивают свою реальность, как и ученые степени, эти частные проявления Различия.

«Раздор воспрянет, и явленья все придут в боренье» (110){132}. Некогда различные сущности обращаются в обезразличенных двойников, которые хаотически сталкиваются друг с другом, словно незатаренные грузы на палубе корабля в шторм. Их разрушительная сила уничтожает все объекты совместного притяжения, лишает противоборство всякого смысла. Сталкивающиеся сущности не обладают самостоятельными значениями, достаточными, чтобы именоваться оппозициями, поэтому Шекспир называет их одним из самых размытых слов в языке — «вещь» (thing){133}. Смысл как таковой обусловлен принципом различения, который уже не действует. Различие — это сама символизация.

«…грубый сын отца убил бы, не стыдясь нимало»{134}. В ситуации кризиса возможны любые преступления, в том числе отцеубийство. Причина, по которой выросшие сыновья убивают отцов чаще, чем отцы — сыновей, очевидна: повзрослевшие сыны моложе и сильнее тех, кто их породил. Однако в данном случае тема отцеубийства не столь значима, как у Фрейда. Если проанализировать, как описывается «раздор» в этом фрагменте, мы без труда обнаружим тот же тип конфликта, какой находим у Шекспира везде, — противостояние, вызванное не интеллектуальными, духовными и прочими различиями, в которых антагонисты тщетно пытаются найти рациональные и этические оправдания, а взаимной имитацией желания.

Разрушение Различия вызывает приступы миметического соперничества, по силе подобные бедствиям; они — непременная часть этой апокалиптической картины. Эти социальные и патологические бедствия сами по себе обезразличены. Кажется, что принцип различения подавит миметическое соперничество, но и он не устоит перед смертельной болезнью, которую пытался предотвратить.

Подтверждение этой интерпретации дает сам монолог Улисса, точнее заключительные десять строк, в которых на чистом миметическом языке — особом, узнаваемо шекспировском театральном языке — сказано то, что чуть выше было сформулировано в более абстрактных философских категориях:

Ключевое слово монолога —соперничество (emulation) —означает не что иное, как миметическое соперничество, просто и ясно; это шекспировский термин для него. Вместе с однокоренным прилагательнымсоперничающий (emulous)оно появляется в «Троиле и Крессиде» семь раз{136}. Если подразумевать под ним миметическое соперничество, становится понятно, почему оно называется «бледным», бескровным: оно исподволь высасывает жизнь из всех, кто в него втянут — и оставляет лишь пустую оболочку. Поначалу создается впечатление, будто оно повышает ценность «вожделенного предмета». От ее «болезненной лихорадки» вспыхивают щеки всех Елен и Крессид на свете, но это смертельная болезнь, которая, в конце концов, разрушает и объект страсти, и соперников; кажется, будто она бодрит дух, а на самом деле убивает его. Мысль осоперничестве —сердцевина этого стержневого высказывания; показательно, что она появляется в непосредственном соседстве с другим миметическим понятием — «пример», которое относится к войску и еще раз подтверждает миметический характер кризиса.

По мере того, как Ахилл, Аякс и другие вожаки стараются узурпировать его власть, главнокомандующий перестает воплощать Различие и становится просто нелепым. «С каждым шагом мы идем назад, стремясь вперед» — картинка в духе Чаплина; я вижу неподвижного человека, бегущего вверх по эскалатору, который движется вниз. Разрушенная иерархия неизбежно обрушится на головы разрушителей.

Различие, то есть культурный порядок, трансцендентно, но особенным конечным и хрупким образом, что делает его весьма уязвимым, но не для звезд, а для человеческого конфликта. У него нет другой реальности, кроме почтения, которое оно вызывает. Если это почтение превращается в непочтение на самом верху, то зараза быстро распространяется, и скоро Различие растворяется в обезразличенности миметического соперничества. Различие — это не реальный бог, оно бессильно, оно даже нигде не существует в нашем мире или вне его. Однако оно действует как божество, вознаграждая тех, кто его почитает, благами и заслуженно карая посягающих на него смертоносным хаосом, в котором соперничество, постепенно нарастая, неизбежно оборачивается кровавой местью.

Монолог Улисса — не просто занимательное лирическое отступление, не связанное с темой пьесы, а ее квинтэссенция. Мы уже не раз удостоверялись, что все происходящее в «Троиле и Крессиде» драматургически иллюстрирует вызванную миметическим соперничеством обезразличенность, которую описывает Улисс; это относится не только к Троянской войне в целом, но и к самим троянцам, к грекам, вождям, любовникам, ко всем остальным в этой пьесе.

Различие —не только источник всех устойчивых смыслов, не только механизм различения, как его понимает современная теория, но это и парадоксальный принцип единства людей. Я называю его парадоксальным, поскольку это разъединение, разделение, расстояние, иерархия. Почему принцип разделения должен быть принципом единства? Когда это разделение исчезнет, когда люди сойдутся слишком близко, «раздор воспрянет»{137}. Это похоже на бессмыслицу. Дает ли Шекспир объяснение?

В отсутствие Различия соперничество разрастается. В присутствии Различия соперничество не исчезает, но уже не столь разрушительно. Почему это так? Должны ли мы понимать, что Различие оставляет желание немиметичным и спонтанным? Однако пример армии эту гипотезу опровергает. В дисциплинированном, дееспособном подразделении каждый солдат мечтает «дорасти» до следующего чина. Иначе говоря, он видит в старшем офицере не только «наставника», но и образец для подражания. Можно сказать, что его стремление миметично. Система армейской иерархии не подавляет это желание, а, напротив, подпитывает; иначе в армии не сделать карьеру.

Это же стремление, это же подражание становитсясостязательным (emulous)и деструктивным, если солдат добивается более высокого звания, чина или власти в обход армейского устава или традиций. Если бесчинствуют высшие чины, низшие будут подражать их бесчинствам так же рьяно, как подражали их былому «рвению»; соблюдение Устава — это цепь послушных подражаний, настолько вошедших в обычай, что в порочной системе неизбежно подражание пороку. Каждый повторяет за другим, и в результате все шагают в ногу. Там, где все живут по образцу высших, их пример, распространяясь по иерархической лестнице, определит, «хорошим» или «плохим» будет подражание. Разница при этом задается не двумя типами подражания, а самим Различием: «хорошее» подражание соответствует нормам Различия и уважает обособленность и особенность каждого ранга.

Когда я только начал изучать миметическое желание в современной прозе, мне понадобилась концептуальная схема, позволяющая отделить миметическое желание, порождающее соперничество, от других типов миметического желания, и я придумал пространственную метафору:

Мы говорим овнешнем опосредовании,если существует дистанция, позволяющая избежать любого контакта между сферамивозможностеймедиатора и субъекта. Если дистанция минимизирована настолько, что эти сферы более или менее глубоко проникают друг в друга, правомерно вести речь овнутреннем опосредовании.[138]

Пока модели и подражатели существуют в разных мирах, соперничество им не грозит, поскольку они не могут выбирать одни и те же объекты вожделений; как только эти миры перекрываются, один и тот же объект становится доступным обеим сторонам, и это неизбежно пробуждает миметическое соперничество между ними.

Самовольно вскарабкаться по ступеням Различия невозможно; каждая из них — это эквивалент маленького мира внутри большого; они связаны сверху вниз, однако в противоположном направлении они почти не сообщаются друг с другом. Находящиеся на нижней ступени могут взирать на тех, кто над ними, выбирать их в качестве моделей для подражания, но это будут чисто идеальные образцы; реальные объекты желания они могут выбрать только внутри своих собственных миров, поэтому соперничество невозможно. Подражатели хотели бы выбрать объекты их моделей, но Различие не позволит им сделать это. Пока с этими границами считаются, нарушение правил невозможно и даже немыслимо.

В обратном направлении, то есть сверху вниз, таких жестких границ не существует, но люди более высокого ранга приучены думать, что все, находящееся на низших ступенях, менее достойно их внимания, чем равное им по статусу. Следовательно, модели не стремятся уподобиться своим подражателям и стать их соперниками.

Ступени Различия препятствуют не миметическому желанию как таковому, они могут его даже пробуждать, а его конфликтным последствиям. Во все времена наиболее притягательной и уязвимой для миметического соперничества была верхняя ступень; все системы Различия рушились сверху вниз, как и в случае греческого войска. Армия — самое иерархичное из всех возможных сообществ; самое миметичное в подчинении низов верхам и, как следствие, в ней наглядней, чем где бы то ни было, проявляются сдвиги от внешнего опосредования ко внутреннему. Именно поэтому Шекспир берет армию как пример в своей наиболее «теоретичной» пьесе, «Троиле и Крессиде».

Здоровое Различие создает систему, благоприятную для внешних опосредований и, следовательно, удерживающую от слишком частых внутренних конфликтов. По мере того, как Различие ослабевает, опосредование перемещается вовнутрь; это порождает миметическое соперничество, оно, в свою очередь, постепенно выводит культурную дезинтеграцию на новый виток. Пришедшие в упадок традиционные институты более не способны направлять желания по неконкурентным направлениям и тем самым предотвращать миметическое соперничество; именно в них создается питательная среда для тех конфликтов, которые любил изображать Шекспир, как и все великие драматурги.

Шекспировское понятие Различия заключает в себе ту же пространственную метафору, что лежит в основе разделения на внутреннее и внешнее опосредование. Конечно, у него есть и другие, более общие смыслы, но этот — один из наиболее важных и наименее прочитываемых. На мой взгляд, Различие — ключевая тема монолога Улисса, со всей очевидностью присутствующая в восьми непревзойденных строках о греческом войске, разбитом лихорадкойсоперничества,равно как и во всех последующих коллизиях — Ахилл и Патрокл, Аякс и Терсит и т. д.

Очевидно, что это шекспировское Различие не имеет ничего общего с отжившей средневековой идеей, которую он, если и позаимствовал, то лишь для декоративных целей. Это одна из основных составляющих его миметической теории. Даже если эта шекспировская схема не устраивает нас в качестве социальной теории, мы не вправе считать ее незначительным отступлением.