Орсино и Оливия сложней и утонченней, чем Сильвий и Феба. Герцог хочет казаться эстетом и снобом; еще до того, как поднимется занавес, музыканты исполняют любимое произведение Орсино. Пьеса начинается с просьбы повторить мелодию:

Музыка звучит снова, однако на сей раз она не кажется Орсино такой же прекрасной, как прежде. Как он и предсказывал, желание в один миг пресыщается и умирает:

«Пресытиться» или «объесться» буквально означает «наесться до тошноты», до физического отвращения; такое слово кажется неуместным, когда речь идет о предметах искусства. Однако стоит прочитать еще несколько строк и обнаруживается, что Орсино влекут не только искусства. Эротическое в его переживании проступает гораздо отчетливей эстетического. «Дух любви» умирает в объятиях тех, на кого он нисходит, какова бы ни была их природа:

Это традиционно — сравнивать желание с физическим голодом и насыщением. Однако здоровый человек, даже если он более не голоден, вряд ли будет испытывать отвращение к хорошей пище, если, конечно, он ею не объелся до рвоты. Чувства Орсино напоминают, скорее, несварение; как верно замечает Энн Бартон, «в своей страсти он — обжора, который поглощает одно за другим изысканные блюда лишь за тем, чтобы потом их выблевать»[86].Здоровомуголоду несвойственны крайности, о которых рассказывает герцог. По сути, он описывает патологическую форму естественного процесса. Его метафоры — это язык, на котором свидетельствует о себе человеческая природа, искалеченная первородным грехом.

Человек, утверждающий, что утоленное желание умирает, тем не менее влюблен. На протяжении всей пьесы он не может и двух фраз сказать, чтобы не упомянуть об Оливии, однако в монологе одухе любви ееимени мы не встретим. Оливия — предельная цель, «реперная точка» всего существования, которое без нее станет пустым и бессмысленным. Ощущение собственного «я» у Орсино заметно зависит от неослабевающей интенсивности его желания Оливии. Но он утверждает, что неослабевающее желание гаснет, как только завоеван его объект. Добейся герцог расположения Оливии, разочаровался бы он в ней так же быстро, как пресытился любимой музыкой? Этот вопрос так и не будет задан открыто.

Размышления герцога о желании прерывает его слуга Курио:

Как только разговор переходит на другую тему, в него возвращается мотив Оливии. Достаточно банальной игры слов, чтобы герцог вспомнил о возлюбленной. Может показаться, будто страсти Орсино место в ряду литературных штампов, а не в контексте серьезного разговора о жизни и смерти влечений.

Его первая речь о желании входит в музыкальную прелюдию ко всей пьесе, однако ее роль не сводится к декоративной заставке; эта тирада необходима для понимания смысла всей комедии. Трактовать ее надо в свете последующих действий, и умолчания в ней не менее важны, чем слова.

Как и многие разочарованные романтики, Орсино цинично разглагольствует о желании как таковом, и вместе с тем он будет страдать от романтических желаний до конца жизни. В действительности, его циничные суждения о прошлом парадоксальным образом соединены с его нынешней страстью и сами не оторваны от нынешней страсти, но их соединяет парадоксальная связь, и сам Орсино не способен ее внятно описать. Мы должны полагаться на косвенные подсказки, которые Шекспир дает именно для этой цели; мы можем и должны открыть ту правду, которую этот персонаж не признает до конца.

Еще не успели мы забыть первую тираду Орсино, как он разражается второй, так не похожей на предыдущую, что кажется, будто они произносятся разными людьми, и одновременно подобной ей настолько, что в единстве авторства усомниться невозможно:

Если верить этим словам, желание, зараженное тем же пороком, какой в первой тираде Орсино относил ксобственнойстрасти, свойственно исключительно женщинам как таковым, а значит, и Оливии. Только они испытывают «позыв … ведущий к сытости и к отвращенью». Чтобы усилить противопоставление, Орсино утрированно подчеркивает, что мужчинам, включая его самого, подобные «недостатки» чужды. Иными словами, он противопоставляет слабые, переменчивые женские влечения — и неистощимую силу своей, мужской, страсти к Оливии.

Здесь снова желание сближается с голодом и морем — «моя любовь, как море, голодна», и способна «переварить» все, что поглотит. Развертывается та же хищная метафора, что и в монологе, которым открывается пьеса. Однако в первой тираде сравнение с морской пучиной подчеркивает трагический контраст междудоипосле —между неистощимой силой неутоленного желания и смертельным «хладнодушием» после того, как желание удовлетворено. На сей разпосле ненаступает, Орсино не насыщается. Нетрудно понять, почему: его страсть к Оливии существует только в вечномдо.

Должно быть, Оливия — первая женщина, которой удается завладеть сердцем Орсино. Орсино осознает, что Оливия — его зеркало: она смотрит на него совершенно так же, как он всегда смотрел на других женщин, которых безжалостно отталкивал после того, как их «завоевывал». Всякий раз, когда он занимал по отношению к женщинам позицию, которую теперь занимает Оливия по отношению к нему, он испытывал ту самую «сытость», какую сейчас узнает в ней. Иначе говоря, Орсино выказывает именно то отношение, которое сам обличает как «женское», когда оно направленолично к нему.Само явление остается прежним, но его этическая окраска меняется с нейтральной на отрицательную: что позволено герцогу, объявляется пороком Оливии и всего женского племени.

Для Оливии рассказы о пылкой любви Орсино — наскучившая музыка; тем, кто, попадая «в пучину, утрачивает ценность», оказывается сам герцог. Оливии откровенно наскучили его бесконечные излияния. Кто захочет влюбляться в человека, которым и так сыты по горло? Однако не стоит думать, будто Орсино и Оливия были физически близки и герцог разочаровал ее как любовник. Разгадка в ином: Орсино проиграл в битве псевдонарциссов. Стоило Оливии несколько раз не ответить на его «авансы» — и она одержала полную победу. Другого способа пленить сердце мужчины, подобного герцогу, у женщины нет.

Поменяйся они ролями, окажись Орсино на месте Оливии, он поступал бы совершенно так же, как она ведет себя по отношению к нему. Откажись Оливия от превосходства, которого оба героя добиваются в отношениях с противоположным полом, герцог немедленно бы ее разлюбил. В глубине души Орсино осознает, что они с Оливией очень похожи. Разительный диссонанс между ними объясняется не столкновением личностей и не какими–то внутренними различиями, но, напротив, тем, что они очень похожи — почти полная копия друг друга. С появлением Оливии герцог впервые проигрывает миметическую и метафизическую битву, из которой он всегда выходил победителем.

Очевидно, что Шекспир предлагает сопоставить два монолога Орсино; доказательством тому — слова о том, что «нет сравненья», которые появляются в конце второй пространной тирады. В устах человека, подобного герцогу, такое предостережение означает только одно: сравнивать необходимо. Даже самых разумных людей могут так заворожить их миметические соперники, что они начинают изъясняться, как Орсино в ситуациях, когда лучше бы промолчать. Мы то и дело удивляемся наивному движению души, которое побуждает этих людей выбалтывать то, что они пытаются скрыть, но сами, при первой возможности, совершаем ту же ошибку.

Люди, охваченные миметическим желанием, легко обманываются: они думают, что весь мир готов разделить их маниакальную привязанность к миметическому сопернику. Как и всякий, кто пойман в миметическую спираль, Орсино пытается убедить себя в том, что он разительно отличается от своего «возлюбленного недруга», хотя в действительности они невероятно похожи, и герцог смутно это осознает. Звучащая во второй тираде «антиоливийская пропаганда» — на самом деле не что иное, как экстраполяция того знания о себе, которое прорывается в первом монологе.

Орсино думает, что он разгадал желание Оливии. Это правда, но вовсе не та, которую он проговаривает, и не потому, что Оливия — очередной экземпляр архетипической женщины, какую ненавидят фрустрированные мужчины. Сексистские клише уводят от интерпретации желания, которое отказывается признать свой настоящий источник. Орсино узнает в Оливии псевдонарцисса–победителя, каким он прежде был, а теперь, из–за надменной красавицы, низвергнут с престола.

Герцог справедливо видит в отношениях с Оливией зеркало своего привычного поведения с противоположным полом. Его банальный антифеминизм свидетельствует о попытке скрыть истинную природу этого отражения, равно как и причины догадок об Оливии. Мысль о том, что влечение женщины к мужчине гасится особым женским эгоцентризмом, во все века была одним из любимейших мужских мифов. Мужчины всегда склонны подозревать нарциссизм в полном и немиметическом смысле у женщин, которые с презрением отвергают их ухаживания.

Двумя главами ранее мы говорили о том, что Фрейд, определив нарциссизм как свойственный по преимуществу женщинам беспримесный эгоизм, дал новую жизнь древнему мифу. Если верить Фрейду, ему удалось установить специфически «женскую» неспособность отвечать на подлинную «любовь к объекту» со стороны настоящего мужчины. При этом весьма показательно, что наделенные всеми маскулинными свойствами мужчины, о которых говорит Фрейд, обладают досадной привычкой растрачивать свою драгоценную «любовь к объекту» на женщин, которым она меньше всего нужна, то есть на женщин–нарциссов.

Именно так полагает Орсино. Может показаться, что его вторая пространная тирада — иллюстрация к Фрейдовому «Введению в нарциссизм», но стоит сопоставить два герцогских монолога, становится очевидно, что Шекспир выступает радикальным критиком такой позиции. Их непосредственное соотнесение указывает на шекспировскую деконструкцию елизаветинского мифа о «себялюбстве», которую вполне можно распространить и на фрейдистскую концепциюavant la lettre{89}.Слова с елизаветинских времен изменились, но миф об особой женской самовлюбленности никуда не делся.

Подобную деконструкцию я попытаюсь произвести в последней главе этой книги, однако первым ее совершает сам Шекспир в комедии, которая хронологически следует за «Как вам это понравится» и содержит более выраженную мысль о псевдонарциссизме, чем ее предшественница. Перед нами — еще один поразительный пример способности Шекспира переводить драматургический опыт в теоретические категории.

Метафорическая преемственность двух монологов позволяет предположить, что Орсинопроецируетна Оливию собственный опыт эротического доминирования, ту привычную позицию, которую сейчас по отношению к нему занимает героиня. Его догадки — плод проекции, но это ничуть не умаляет их ценность. В других мы зорче всего видим то, что не принимаем в себе; миметическое желание везде и всегда ведет себя одинаково, независимо от возраста, пола, расы и культуры.

Спроецированные на собственную миметическую копию, догадки Орсино о самом себе, звучащие в первом монологе, дают ключ к некоему знанию об Оливии (вторая тирада), однако, чтобы осознать источник этих прозрений, надо признать родство со своим миметическим двойником, а это неизбежно поставило бы под вопрос оправданность обиды на то самое отношение, какое он выказывал бы Оливии, предоставь она такую возможность.

Миметические двойники видят друг друга насквозь, но их видение искажено тем, что они категорически не желают признавать сходство, в котором укоренена их прозорливость. Они с негодованием отвергают саму мысль о том, что между ними есть нечто общее, однако единственно возможная причина столь острого «психологического чутья» — миметическое желание, которое разделяет их именно потому,что они его разделяют:

Итак, неизвинителен ты, всякий человек, судящийдругого,ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судядругого,делаешь то же.

(Рим 2:1)

Орсино поносит женщин не потому, что верит в мужское совершенство, а потому, что чувствует себя «несостоятельным» миметическим двойником, чье желание задавлено более ярким нарциссизмом партнера. Равнодушие, которое он инкриминирует женщинам, в действительности не что иное, как источникметафизическогопрестижа, который Оливия, несомненно, утратила бы вскоре после того, как откликнулась на его желание.

Подобно всем романтическим мыслителям, Орсино рассматривает желание исключительно как объектно–субъектные отношения и последовательно упускает из виду третье, миметическое измерение (образец/препятствие/соперник), хотя именно оно объясняет происходящее. Псевдонарцисс слишком легко поддается искушению «вверить» все роли одному человеку. Так, например, Оливия для Орсино — одновременно объект, образец, препятствие и соперник.

Мыслить желание в категориях объектно–субъектных отношений неоправданно даже применительно к искусству, на которое любят ссылаться эстеты, поскольку оно, по их мнению, служит наилучшим доказательством эгоистичности желаний, во что им бы очень хотелось верить. В действительности наиболее сильным эстетическим переживанием мы обязаны богоподобнойинаковостипроизведения, которое нас восхищает — свойству, которое рискует потеряться или даже исчезнуть при слишком близком знакомстве или частых встречах, что подтверждает опыт Орсино, разочаровавшегося в любимой музыке, стоило ее услышать два раза подряд.

Красота, как и все небожители, не выносит соприкосновения с человеческой нечистотой, и это обстоятельство полностью уничтожает иллюзию неопосредованного желания. Будь это желание действительно ничем не опосредованным, оно бы не знало пресыщенности, выдержало бы проверку собственничеством и, осуществившись, не рассыпалось бы в прах. Величие Шекспира состоит, кроме прочего, и в том, что, в отличие от романтиков, он не воспевает эстетический фетишизм.

Орсино во втором монологе — отвергнутый влюбленный, движимый неосуществленным желанием. Противоречием между двумя речами подтверждается закон, который герцог сам формулирует в первой тираде: желаниекажетсявечным и неистощимым, пока оно не удовлетворено — и ни минутой дольше. Второе высказывание последовательно рассогласуется с первым, поскольку в нем говорит неутоленное желание, тогда как в первом мы слышим голос пресыщения.

Язык и поведение Орсино позволяют предположить, что он более или менее осознает свой псевдонарциссизм, равно как и все свойства, о каких мы ведем речь. Он — внутри ситуации, но при этом воспринимает ее с проницательностью Розалинды из «Как вам это понравится»; он действительно понимает то, что в ранних комедиях было очевидно только внешнему наблюдателю. Таким образом, мы имеем дело с «усовершенствованным» вариантом псевдонарциссической структуры. Он вполне отдает себе отчет, что, соглашаясь на каждодневные унижения, которым подвергает его Оливия, цели не добьется. Если бы ему на самом деле хотелось завоевать эту женщину, он прибегнул бы к стратегии, описанной Розалиндой, то есть к напускному равнодушию, однако он этого не делает. В чем причина демонстративно «романтического» поведения Орсино?

Герцог понимает, что никакой вожделенный объект не может упасть ему в объятия и сохранить свою привлекательность на долгое время. Только присутствие более удачливого соперника может возгревать желание; само по себе оно неизбежно умирает. Единственный радикальный ответ на его нескончаемую тиранию — полный отказ. О нем учат все великие религии, все наиболее убедительные этические системы, к нему призывает традиционная мудрость. Это совет Гамлета Офелии:уйди в монастырь.Послушайся она его совета, вряд ли умерла бы такой жалкой смертью.

К счастью для желания, существует мыслительная уловка, позволяющая хитроумномудуху любвине извлекать должных уроков из собственных постоянных ошибок. Опыт подсказывает: чем доступней желание, тем быстрее мы теряем к нему интерес, однако он умалчивает о, строго говоря,недоступныхжеланиях. Если задаться целью и поэкспериментировать, обнаруживается, что пока мы не завладели объектом, у нас недостаточно оснований для того, чтобы запросто от него отказаться.

При поверхностной трактовке опыта невозможно убедительно доказать абсурдность желания. Лукавая игра с методологическим сомнением соблазняет мыслить примерно так: «Поскольку все достижимые объекты неизбежно разочаровывают, стоит ими завладеть, я раз и навсегда отказываюсь от них в пользунедостижимого».

В «Двенадцатой ночи» идеал недосягаемости носит имя Оливия. Она кажется настолько неприступной, что у герцога есть все основания искренне оплакивать непрочность всех желаний — и одновременно пребывать в непоколебимой уверенности, что его влечение к Оливии пребудет вечно. Океан равнодушия, полагает Орсино, рано или поздно смывает все желания, но страсть к Оливии ему не поглотить никогда — по той простой причине, что онаникогда не будет утолена.Оливия навсегда остается недостижимой — не только для герцога, а для всех мужчин. Этамысль остается втени, Орсино ее не признает открыто и не проговаривает, но именно она определяет его жизнь. Человек, провозгласивший бессмысленность всех желаний, почему–то держится за свою страсть к Оливии. Его поведение кажется «иррациональным», но лишь до тех пор, пока мы не поймем, что на самом деле он ищет не наслаждения, а возможности сохранить желание любой ценой.

Было бы ошибкой думать, будто страсть в пьесах Шекспира всегда ищет утоления. Так происходит, пожалуй, только в ранних комедиях. Орсино же дорос до той стадии, когда под тяжестью постоянных разочарований желаниеперестает искать наслаждений.Оно отказывается от удовольствий ради того, чтобы сохранить себя. Орсино — первый, но далеко не последний пример такого горестного выбора.

Его страсть к Оливии рождается из глубин разочарованности, а невопрекией. «Рационально объяснимая» причина страсти существует, но она такова, что сам Орсино в ней не признается даже самому себе; мы можем только вывести ее из сопоставления двух монологов. При всем показном цинизме Орсино — человек, в высшей степени склонный к самообольщению.

Сказать, что желание умирает, как только развенчан идеал, — все равно, что утверждать, будто оно не выдерживает собственной победы. Этот принцип был не единожды описан. Чем больше влечение узнает о самом себе, тем запутанней дилемма, перед которой оно оказывается. Коль скоро желание исчезает, как только исполнится, единственный способ желать непрестанно состоит в том, чтобы выбрать заведомо недосягаемый объект.

Орсино воплощает именно такое желание. Миметические коллизии в пьесах Шекспира развертываются постепенно, и в этой «исторической» траектории фигура герцога знаменует более сложный виток, нежели тот, по которому движутся более ранние шекспировские персонажи. Хронологическая последовательность комедий соответствует диахроническому движению в судьбе желания — от плохого к худшему. Орсино еще не в конечной точке этого пути, но не далек от нее.

На мой взгляд, его «безнадежная» страсть — резкийсдвиг встратегии желания, стратегии самосохранения. Это очевидно и вместе с тем может запутать, поскольку новая стратегия, возникающая в результате сдвига желания, не требует ни продумывания, ни расчета, у нее даже нет своего имени. Все, что для нее требуется — чуть больше, чем нужно, успеха с женщинами, а затем, внезапно, небольшое поражение — случайная встреча с Оливией. Эта жажда совершенной страсти едва ли отличима от того, что происходит с пресытившимся потребителем, когда ему вдруг попадается блюдо, которое он никогда не сможет переварить, объект, который он не сможет завоевать, — единственная награда, к которой он будет всегда стремиться.

Отказывая Орсино во взаимности, Оливия оказывает ему огромную услугу — вносит в его жизнь устойчивость и постоянство. В глубине души герцог чувствует себя вполне счастливым: ему нравится топтаться в тупике неразделенных чувств к Оливии. Когда в пятом акте они, наконец, встречаются лицом к лицу, единственные слова, которыми обмениваются эти странные сообщники, звучат как сдержанное признание их недружественного партнерства:

Орсино уверен, что ему удастся «заморозить» Оливию в ее жестокости. Поскольку его желание — образец для ее любви к себе, все, что от него требуется, как он полагает, чтобы ситуация застыла удобным для него образом, — по–прежнему упорно добиваться расположения Оливии, чтобы она отвергала не только его, но всех возможных поклонников, стала вечной пленницей собственного монументального себялюбия, которым не перестает одарять ее Орсино. Он чувствует, что «утратил ценность», однако убежден, что его молодость, красота и статус дают ему существенные преимущества перед другими «соискателями», так что Оливия вынуждена оставаться последовательной и не уделять другим мужчинам того, в чем отказала ему.

Это заурядная ошибка ослепленного нарцисса: он слишком полагается на объективные достоинства своего кумира. Однако в данном случае это ошибка роковая. Узнав, что Оливия его предала, Орсино приходит в ярость. Оливия влюбилась — и в кого? В его собственного посланника! Ирония состоит в том, что, если что–то помимо нарциссизма Оливии и подтолкнуло ее к недолжной влюбленности, то это поведение Орсино. Он направил Цезарио к своей возлюбленной из–за личного обаяния молодого человека, надеясь, что это сработает с Оливией, как сработало с ним. Так и случилось — ожидания герцога осуществились самым чудовищным образом.

Бесспорно этот сюжет представляет еще одну вариацию на сквозную шекспировскую тему миметического влюбленного, будь то мужчина или женщина, который расхваливает перед соперником достоинства предмета своей страсти или хвалит возлюбленной соперника — и тем вредит себе. Возвышенный и утонченный Орсино принадлежит к той же миметической семье, что и Валентин с Коллатином. На некоторое время, когда ему становится ясно, что случилось, он превращается в неистового маньяка. Оливия влюбилась благодаря его посредничеству.