Самая чудовищная ревность у Шекспира — это ревность не Отелло, а Леонта, главного персонажа «Зимней сказки». Без всякого постороннего внушения этот король Сицилии приближается к тому, чтобы уничтожить всю свою семью. Его жена Гермиона предана ему телом и душой; его предполагаемый соперник, Поликсен, король Богемии, — совершенно верный его друг. Тем не менее в акте 1, сцене 2 мы видим внезапное превращение Леонта в дикого зверя. В противоположность тому, что говорят многие критики, эта великолепная сцена содержит все необходимое для полного понимания этой ревности героя.

После девятимесячного визита к Леонту и Гермионе Поликсен объявляет, что должен вернуться к своей семье и делам в Богемии. Сильно расстроенный этим решением Леонт просит своего друга остаться еще хотя бы на несколько дней. Он так отчаянно стремится удержать Поликсена в Сицилии, что становится непоследовательным и очень резко, даже невежливо, обращается к Гермионе, которая молча стоит рядом с ним: «А вы лишились речи, королева? Просите!» (I, ii, 27).

Единственный «косноязычный» персонаж в этой сцене — сам Леонт. Зная, насколько убедительной может быть его жена, он хочет, чтобы она вмешалась сама без того, чтобы он ее просил об этом. Он также зависит от нее, как и от своего друга, и чувствует, что эти два самых важных в его жизни человека предали его. Чувствуя его смятение, Гермиона сначала пытается его переубедить:

Тогда она начинает «умолять» Поликсена свойственным ей теплым и дружеским тоном, не теряя при этом своего достоинства. Леонт очень доволен. Он дважды повторяет: «Хорошо сказано, Гермиона». Быстро уступив мольбам Гермионы, Поликсен решает отложить свой отъезд, Леонт полон восхищения и благодарности:

Гермиона спрашивает своего мужа, действительно ли эти его слова искренни. Он беззаботно отвечает, что лишь однажды она говорила так же хорошо, как сейчас, в тот день, когда она сказала «да» в ответ на его предложение руки и сердца. После этого Гермиона просто повторяет то, что только что сказал ее муж:

Произнося эти слова, Гермиона протягивает руку Поликсену. Именно в этот момент Леонт чувствует себя охваченным ревностью:

Происходящаяперед Леонтомдемонстрация Гермионой привязанности к Поликсену не может иметь того смысла, который видит в ней муж. Леонт сознает это и тем не менее упорствует в своем новом убеждении. В чем причина его внезапной ревности? Во время разговора жены с Поликсеном Леонт ненадолго отошел и, не слыша их, крикнул: «Он все же выиграл?» — имея в виду Поликсена. Дальше, связывая две идеи — «завоевать мужа» и «завоевать друга», — Гермиона просто заимствует метафору у Леонта.

Когда Леонт видит, что его женаподражаетему, он приходит в ужас. В течение долгих девяти месяцев он грезил о совершенном треугольном союзе с Поликсеном и Гермионой. Он чувствовал, что между этими двумя должны существовать столь же тесные отношения, как и те, что он, Леонт, уже поддерживал с каждым из них в отдельности. В течение всего визита своего друга он замечал с его стороны какую–то сдержанность по отношению к своей жене, а с ее стороны некоторую сдержанность в отношении его друга. Он интерпретировал их взаимную скрытность как неявный упрек себе; может быть, он был презираем своей женой за ошибочный выбор друга или был презираем своим другом за ошибочный выбор жены.

В начале сцены Леонт все еще пытался сблизить Поликсена и Гермиону, все еще убежденный в своей неудаче. Отсюда его печаль, когда Поликсен объявляет о своем отъезде, и его раздражение из–за кажущегося безразличия Гермионы. Затем, вдруг услышав в словах жены эхо своих собственных слов, этот ужасно неуверенный человек полностью изменил свое мнение. Он решил, что его усилия были, в конце концов, успешными, слишком успешными. Его оценка собственного влияния сместилась от одной крайности к другой.

Гермиона заставила Поликсена понять, насколько важно не для нее, а для ее мужа, чтобы его друг остался подольше, и Поликсен покорился ее просьбе. Леонт воспринимает очень хорошо эту готовность исполнять его малейшие желания, это стремление как Гермионы, так и Поликсена превратиться в точные копии его самого.

Леонт использовал свою жену как некую посредницу в своих отношениях с Поликсеном. Размышляя об этом факте, он видит себя миметической моделью, совершенно отличной от той, какой он хотел быть, невольным Пандаром, толкающим свою жену в объятья своего друга и толкающим своего друга в объятья своей жены.

В течение долгих девяти месяцев, полагает Леонт, он был lе соси magnifique{250},и он один не знал этого. Все должны смеяться над ним за его спиной. Когда Камилло отказывается верить в вероломство Гермионы, Леонт заключает, что он тоже, должно быть, участник заговора: «И подлый раб Камилло помогал им» (II, i, 46). Король обвиняет своего советника в упорном исполнении той роли, которую он, самодовольный супруг, миметически пригласил его сыграть, сам исполняя ее перед ним.

Значение всего этого впервые формулирует надежный Камилло, советник и конфидент Леонта, человек, лучше всех знающий намерения своего господина. Говоря с испуганным Поликсеном, он резюмирует наваждение Леонта в восьми словах:

Леонт никогда не выражал это так многословно: «Я сам вырастил желание прелюбодейства в сердце моей жены и моего друга», — и благоразумный Камилло представляет свой диагноз как предварительный, но он не гипотетичен ни в малейшей степени; он полностью подтвержден как Леонтом в конце этой сцены, так и Гермионой в начале третьего акта, когда она защищает себя от несправедливых обвинений мужа.

Займемся сначала Гермионой. То, что она говорит, полностью правда и полностью ее реабилитирует, но это также выявляет элемент проницательности в ревности Леонта, ключевой момент, которого критики никогда не видят:

Привязанность Гермионы к Поликсену подлинная, говорит она, и она создана ее мужем; Леонт приказал, чтобы она подражала его замечательной дружбе со спутником его детства, и она охотно повинуется. Она восприняла этот приказ не столько непосредственно, сколько под влиянием поведения Леонта после объявления Поликсеном своего отъезда, когда Леонт почувствовал, что его лично ранило безразличие его жены — или то, что он истолковал как ее безразличие.

Гермиона подтверждает, что ее муж поистине был ее миметическим образцом в ее обращении с Поликсеном. Леонт открыл что–то реально существующее, но он неверно истолковывает эту реальность, совершенно невинную и совсем не такую, какой он ее представляет. Гипермиметический Леонт помещает свою жену в классическийdouble bind{252}.Что бы она ни делала, в его глазах она все делает неправильно: если она остается благоразумно отчужденной, то кажется бесчувственной; если она выказывает симпатию к Поликсену, то обвиняется в прелюбодеянии.

Леонт — величайший знаток миметического желания; он рассматривает себя как неправильный миметический образец не только для Гермионы и Поликсена, но и для Камилло. Психология у него хромает, но причины этого сложнее и тоньше, нежели те, которые находят обычно. Леонта нельзя проигнорировать, словно глупца или сумасшедшего.

Знаменитый монолог Леонта оревности{253}часто представляют каксамыйнеясный текст во всем шекспировском творчестве. В свете того, что мы только что обнаружили, эта неясность исчезает:

Для Леонта столь же естественно размышлять над нашей способностью проникать в истинные чувства других людей, как для ревнивого повествователя в «В поисках утраченного времени» Пруста. Монолог Леонта выглядит несколько хаотичным, но это отражает хаотическое состояние его ума, так что несколько хаотическая форма имеет драматический смысл. В этом тексте точно воспроизведены собственные миметические взгляды Шекспира, и — если исходить из них — все, что говорит Леонт, совершенно логично.

Некоторые комментаторы считают, что словоaffectionотносится к Леонту и его ревности, другие — что оно означает предполагаемое влечение Гермионы к Поликсену, и наоборот. С точки зрения Леонта, эти три желания, копирующие друг друга, одинаковы. Вместо того, чтобы выбирать между двумя интерпретациями, как если бы они были несовместимыми, нам следует объединить их.Affectionнеотделимо отinfection,оно означает миметическое желание во всех его модальностях.

Для Шекспира само собой разумеется, что мы не только не понимаем, но и понимаем других людей, проецируя на них наши собственные чувства. В «Двенадцатой ночи», например, Орсино толкует желание Оливии, основываясь только на своем собственном (глава 13). И в речи Леонта{254}проективная природа всех попыток понять чужие желания принимается как должное. Если желаниеничего не порождает (fellows nothing),если оно не воспроизводит себя миметически, то субъективный образ, который оно проецирует, не имеет объективного аналога; мы думаем, что понимаем что–то вне себя, когда на самом деле мы ничего не понимаем, кроме фантомов. Либо желание не производит никакого реального знания, потому что не имеет миметического продукта, либо оно производит желаемое знание, потому что оно уже произвело объект этого знания.

Следовательно, не все проекции обманчивы; если бы они были таковыми, то не было бы вообще никакого знания о желаниях других людей. Шекспир не признает нашего удобного различения между, с одной стороны, проективным и «субъективным» знанием, которое всегда будет ложным, и, с другой стороны, «объективным» знанием, которое может быть «научным» и истинным. Идея бессубъектного бессознательного, которое может быть изучено методически, позволяет Фрейду снова ввести объективное знание через черный ход. То же самое верно в случае с лакановским мифическим различением между тем, что он называетсимволическимивоображаемым.Шекспира всякое знание о желании проективно.

У нас есть по крайней мере четыре слова или метафоры в этом тексте для миметического знания о миметическом желании. Одно из них — это образ отцовства; другое — идея общения; третье — тема желания, которое может или не можетсоединяться (cojoin) сдругим желанием, идея, которая уже присутствует вco–active art(«совместно действующий»){255}, желания отдельного и все же тесно связанного с первым, так как оно порождено им или его зачинателем. Все эти формулы основывают истинное знание о желании на действенном участии познающего в том, что познается. Данный шекспировский текст — это необычайное эссе о самом предмете нашего исследования, «совместном действии(thou co–active art!)»,миметическом желании и познании его.

Если совместное производство желаний уже случилось, то партнеры Леонта уже любят друг друга столь же сильно, как и Леонт любит их, и этого невозможно изменить(beyond commission):тот факт, что он — рогоносец, хмурящий брови(cuckoldry; hard'ning of his brows),совпадает с заражением (infection)его ума, с его постоянно возрастающей миметической одержимостью. Леонт правильно предполагает, что он породил чувства Гермионы к Поликсену. Он верно выбирает из двух возможностей, которые наметил. Однако по мере того, как он понимает, что его усилия увенчаны успехом и симпатия между Гермионой и Поликсеном, на вскармливание которой он потратил столько времени, действительно существует, его недоверие к самому себе заставляет его чувствовать себя исключенным из этих отношений; он превращает их в своего рода союз против него самого и в прелюбодейный сговор.

Подобно многим современным интерпретаторам, Леонт ошибается из–заexces de soupcon{256}. Влечение Гермионы к Поликсену — это его собственное дитя, но он не понимает этого. Его неуверенность всегда ведет к наихудшему из возможных с его же точки зрения истолкований, и это ужасное заблуждение неотделимо от его миметической проницательности. Отнюдь не помогая в бедственную минуту, его проницательность лишь ускоряет его падение. Такова судьба многих теоретиков! Узнать, имело ли место подражание, уже достаточно сложно, но даже если наша догадка верна, мы все равно можем ошибаться относительно того, какого именно рода подражание мы обнаружили.