Что касается наконец подлинности Евангелия от Иоанна: то мы находим еще у апостольских мужей, наряду с не совсем определенными указаниями на него (как напр. у Игнатия ер. ad. Philadelph. с. 9. ср. с Иоан. 10, 7. 9.), и такие указания (именно у того же Игнатия ad. Philadel. с. 7 сравн. с Иоан. 3, 8.344, которые иначе решительно никак не могут быть признаны, как прямыми ссылками на Иоанново Евангелие. Кроме того у Поликарпа ad. Philipp. е. 7345находится совершенно ясное указание на первое послание Иоанна (гл. 4:3), писатель которого несомненно тождествен с писателем четвертого Евангелия, так что этим указанием на послание Поликарп указывает вместе и на Евангелие346. Подобное же признание первого послания Иоаннова мы находим у Папия347, непосредственно следовавшего за апостольскими мужами. (Не упоминаем о других менее ясных, одновременных или несколько позднейших ссылках на 4-е Евангелие348).

Потом, заметное влияние особенностей Иоаннова учения и его отличительного образа выражения как на церковных учителей, так и на еретиков и язычников, еще около половины второго века, ясно свидетельствует о признании Иоаннова Евангелия истинным апостольским писанием, Так у Св.Иустина Мученика(который ни в каком случае свои личные умозрения не внес бы произвольно в учение Церкви) приложение Иоаннова учения о Слове к Иисусу, а равно и учение о божественной природе Христа, которое он ясно приписывает непосредственным ученикам Христовым, и некоторые другие отдельные черты прямо указывают на Иоанново Евангелие349. Далее, у Тациана в образе изложения учения о Слове находятся решительные указания на Евангелие от Иоанна, как в Апологии, так и в его Diatessaron350. У Цельса – образ выражения о Слове и известные предикаты, которые он прилагает ко Христу, неоспоримо заимствованы у Иоанна351. Что Монтанисты 2-го в. особенным образом пользовались местами из Иоаннова Евангелия о Параклите, это факт352. Наконец ясно и многообразно свидетельствует о нашем 4-м Евангелии и гностицизм. Учение Валентина и Валентиниан о Слове без всякого сомнения стоит в зависимости от Иоаннова учения353, и Св. Ириней учеников Валентина прямо называет изменившими во многом Евангелие от Иоанна354. Кроме того из школы Валентина вышел первый комментатор Евангелия от Иоанна355, и то, что еще давно не прямо знали об отношении Валентиниан к Евангелию от Иоанна, ныне прямо подтверждается самим произведением Валентиниан Pislis-Sophia356. И недавно найденные, ложно приписываемые Opигену Φιλοσοφούμενα357(произошли ли они от Кайя Римского в конце 2-го века или от Ипполита в начале 3-го века358), в извлечениях из древне-гностических писаний содержат места из Евангелия Иоаннова, приводимые в некоторых гностических сочинениях, не только относящихся к концу 2-го века, но даже и в сочинениях самого Валентина, и еще прежде его в сочинениях Василида359.

Во 2-м же веке определенным и прямым свидетельством наше четвертое Евангелие, как апостольское и именно Иоанново писание, утверждают прежде всегоФеофил Антиохийскийad Autholic. 11, 22360, и потом преимущественно Ириней, малоазиец, ученик непосредственного ученика Иоаннова Поликарпа, простой и верный хранитель древнего предания, adv. haer. III, 1, 1361. К этому свидетельству с конца 2-го в. примыкает: свидетельство древнего сирского перевода Нового Завета, свидетельстваТертуллиана, Климента,Оригена, Дионисия Алекс. Ипполита362, и всех других учителей Церкви. И Евсевий причисляет четвертое Евангелие к признанным всею Церковью (не только с 4-го в., но еще со 2-го) за писание подлинно Иоанново. Некоторые древние противники Евангелия, именно Маркион, (который впрочем не отвергал происхождения Евангелия от Ап. Иоанна) и Алоги только по догматическим предрассудкам своим осуждали это Евангелие363.

Точно также и внутренние свойства Евангелия от Иоанна указывают в писателе его очевидца и непосредственного слушателя Христова. Верное и точное знание Палестины и иудейских учреждений в апостольское время, характеры говорящих и действующих лиц, – все носит печать истины, и только человек, писавший по непосредственным, самим им пережитым впечатлениям, мог писать так наглядно и так подробно. Как можно представить по всем историческим свидетельствам лицо его, таким именно и точно таким мы находим характер Иоанна и в нашем четвертом Евангелии364. Чужой не мог бы подражать в такой степени, всего менее кто-нибудь из пристрастных подложных писателей второго века; контраст Евангелия от Иоанна с подобными произведениями апокрифической литературы в этом отношении слишком ярко бросается в глаза. И какому наконец из исторически – существовавших тогда направлений мысли могло бы удовлетворить Иоанново Евангелие, если бы оно было подложно365? (Известно, что в вымышленных произведениях это легко может быть показано). Плотскому иудейскому очевидно вовсе не могло удовлетворить. Итак вероятно направлению противоположному, гностическому? – Но простота и практический дух Евангелия, спокойствие при всем воодушевлении писателя, явно противоположны даже самому умеренному гносису; и насколько чужд гностицизму дух Иоаннова Евангелия, это мы видим прежде всего из сочинений Филона, особенно же показал это Ираклеон, как комментатор. Не говорим уже о несоответствии гностицизму многих частностей, как напр. повествования о явлении Христа на брак в Кане, и проч. – Или может быть Евангелие от Иоанна могло удовлетворить учено-метафизическим созерцаниям относительно Божества Христа? Но только в начале Евангелия есть речь о Слове, и притом повсюду изображается у Иоанна и чисто человеческое во Христе, даже в некоторых чертах по преимуществу человеческое.

Несмотря на все это, оружие новейшей критики (по примеру некоторых прежних критиков)366, преимущественно обращено против подлинности этого четвертого канонического Евангелия367.

Главные возражения против подлинности Евангелия от Иоанна сосредоточиваются на следующих пунктах:

Говорят, что в языке Евангелия от Иоанна, если сравнивать его с языком большей части других новозаветных писаний, необходимо должна поражать нас чистота греческого диалекта, что галилейский рыбарь не мог настолько усвоить себе особенности греческой речи. – Для опровержения этого возражения нельзя, вместе с одним из древних критиков368, допускать, будто Иоанн написал свое Евангелие первоначально на арамейском языке, а после уже какой-нибудь грек перевел его на греческий: потому что беспристрастное рассмотрение нашего греческого Евангелия не оставляет никакого сомнения в том, что оно не перевод, а подлинник369. Не говоря о сверхъестественном озарении, Иоанн мог еще в Иерусалиме узнать греческий язык, так как в главных городах римского востока этот язык был тогда очень распространен потом, он писал свое Евангелие бесспорно уже после долговременного пребывания в Малой Азии, где его призвание делало для него необходимым знание греческого языка. И если еще теперь миссионеры, одушевленные христианскою ревностью, в короткое время основательно изучают трудные языки: то почему этого не могло случиться и с Ап. Иоанном относительно греческого языка, тем более, что он располагал для этого довольно продолжительным временем?

Говорят далее: круг возвышенных идей в Евангелии от Иоанна невозможно согласить с образом мыслей и образованием галилейского рыбаря. – Но всепреобразующая сила христианства, засвидетельствованная в Новом Завете, оправдалась и здесь, как и во всей истории Церкви. Не говоря уже о тех местах самого Евангелия от Иоанна, где Христос говорит о действенности Своего духа для прообразовали человеческой природы и просвещения человеческого духа, довольно обратить внимание на то, что Он говорит также в прочих Евангелиях об этой всепреобразующей силе Евангелия, и что оправдалось всею историею неопровержимыми примерами того, как христианство совершенно необразованным людям сообщает удивительную глубину религиозного созерцания, – довольно, говорим, взять это во внимание, чтобы не удивляться более тому, что проникнутый духом Христовым рыбарь, который еще юношей вступил в общение с Иисусом, мог написать такое возвышенное Евангелие.

Возражают далее: в Евангелии от Иоанна Христос говорит иначе, чем в прочих Евангелиях; в этих последних он говорить просто, по большей части притчами и краткими изречениями, а у Иоанна «мистически» и длинными догматическими и диалектическими речами. – Но прежде всего, в изображении как действий Христа, так и речей Его, у синоптиков – тот же глубокий дух как и у Иоанна, и они разнятся от сего только в форме и способе изображения. И если одного и того же Сократа так различно изображают Ксенофонт и Платон, а между тем в основании того и другого изображения лежит истина: что же удивительного, что Тот, в Ком явился идеал человечества и в Ком соединились все чисто человеческие направления (во всех других разрозненный), на различных людей воздействовал различно, а чрез это вызвал и различные способы изображения Себя Самого? Далее, при сравнении Евангелия от Иоанна с прочими тремя, нельзя не заметить согласия между ними, а это служит доказательством, что здесь отнюдь нет непримиримого противоречия. И у Иоанна мы находим виды притчи (притча о виноградной лозе, о добром пастыре и др.) краткие изречения (напр. Иоан. 13, 16. 17.; 12, 24–26. ср. Мф. 10:39), находим далее сходные с нагорною проповедью простые поучения (ср. Иоан. 14, 23 до 16:16) и с другой стороны в прочих Евангелиях видны следы так названного мистикодиалогического способа повествования Иоаннова (ср. Матф. 6, 22 и д.; 8, 22; 11, 25, 27., и д. 16, 6 и д. 22, 41 и дал. и Луки 10, 25 и дал.)370.

Далее – что имеет связь с рассмотренным уже – говорят, что Иоанн изобразил лице Христа совершенно иначе, чем синоптики: эти последние изображают его как человека, тот – как Бога. Но и у синоптиков мы находим указание на высшее отношение Христа к Отцу (Матф. 9, 2 и дал. 11, 27; 28, 18. 20 и в параллельных местах у Марка и Луки; еще у Матф. 22, 41 и дал. и в параллельных местах371, – указания многочисленные и совершенно определительные для того, чтоб убедиться, что даже и в этом отношении между Иоанном и синоптиками отнюдь нет противоречия, но что точка зрения, лежащая в основе у Иоанна, согласна с его особенным отношением к Искупителю, выражается яснее и определеннее372.

Далее говорят: непонятно, как Иоанн мог сохранить в памяти такие обширные речи Христа, какие передает в своем Евангелии373. Как будто опыт нашей собственной жизни374, не свидетельствует о том, что мы часто живо и подробно вызывает в памяти то, что сильно подействовало на всю нашу жизнь, что в состоянии этого спокойного созерцания и воспоминания мы представляем себе часы и дни, месяцы и годы, и бываем в состоянии в точности воспроизводить прожитое нами в такие часы и минуты. И неужели Иоанн не мог сделать сего относительно такого времени его жизни, которое без сомнения пламенными чертами отпечатлелось на всей его внутренней жизни375.

Наконец говорят: есть немало противоречий и почти несогласимых разностей между Иоанном и прочими Евангелистами. – Но все, сюда, относящееся, имеет свое основание в характеристических особенностях Евангелие от Иоанна и синоптиков, – особенностях в принципе, основе и подробностях376, и скорее свидетельствует о подлинности Евангелий от Иоанна, так как какой-нибудь лже-Иоанн, в видах обеспечения доверия к своему Евангелию, естественно избегал бы заботливо таких противоречий и разностей377.

Что касается в частности возражении Бауровой школы, которая, вопреки основательному представлению о борьбе и противоборстве в апостольский век и вопреки трезвому и здравому понятию о том, что в историческом развитии более раннее, и что менее, относит Евангелие от Иоаннa к средине и даже концу 2-го столетия и бедные литературные произведения 2-го столетия делает источником великих новозаветных писаний, – что касается, говорим, возражений этой школы: то прежде всего здесь достойно замечания разнообразие в воззрениях приверженцев этой школы на Евангелие от Иоанна. Так Швеглер считает Евангелие от Иоанна произведением (мнимо–евионитского) монтанства, Гильгенфельд признает его произведением (гностического) валентинианства, а сам Баур лишь неопределенно выражается о его историческом происхождении. Общее всей школе основное предположение, что Евангелие от Иоанна есть произведение после-апостольского времени и свободного построения утверждают прежде всего на внутреннем основании, указывая именно на то, что историческое в Евангелие от Иоанна строится из идеи, – как будто не то же самое бывает со всякою историею, когда она созерцается и представляется умом опытным в путях Водителя истории, как будто не так должно быть с средоточным пунктом всей истории при исторически-временном явлении и осуществлении дела искупления среди истории, созерцаемого и изображаемого Ап. Иоанном! Как будто между глубоко-историческим общим воззрением и историческою верностью должно быть противоречие378. Обращаясь к внешним основаниям, стараются обессилить древние исторические свидетельства о Евангелие от Иоанна: не говоря уже о том, что древние свидетельства находят приложимыми к Иоанну более как писателю Апокалипсиса нежели Евангелисту (как будто писатель одного противоположен писателю другого, и как будто они не соединимы в одном лице), указывают на то, что первое надежное свидетельство о Евангелие от Иоанна будто бы находим только в конце 2-го столетия у Иринея, да и оно будто недостаточно. Пусть оно недостаточно для тех, кто (де-Ветте, Креднер и Люкке и др.) относительно Апокалипсиса отвергает то свидетельство древних, на которое ссылается Ириней в пользу Евангелия, но это касается только новейшей субъективной критики. Если бы, продолжают, ко времени Иринея или и ранее его все наши Евангелия и в частности Евангелие от Иоанна признавали апостольскими произведениями, в таком случае не могли бы явиться гностические секты. Как будто во все последующее время не появлялись антихристианские секты, хотя Евангелия были уже в большем употреблении, чем как это возможно было в первое время христианства! – Кроме того, говорят, Ириней дает свое свидетельство только в споре с еретиками. Но то же было со всеми известными церковными учителями во все времена воинствующей церкви, то же делали и еретики против церкви. – К тому же, аргументируют далее, нужно прибавить, что то, что Ириней выдает за предание, хранящееся в его малоазийских церквах, оказывается частью извращенным, частью заведомо несправедливым. Но если у Иринея по местам и встречаются ошибки, то это удел всех человеческих свидетелей, на которых тем не менее основывается все историческое предание и вся человеческая история379. Наконец, говорят, Ириней уверяет, будто он помнит беседы Поликарпа, из чего следует что во времена Поликарпа не существовало наше четвертое Евангелие, – вывод, осуждающий сам себя380. И не только, говорят, прежде Иринея нет определенных свидетельств о Евангелии от Иоанна, церковная древность свидетельствует против Иоанна, поколику в этот ранний период ничего не говорят о нем те, которые должны бы были говорить. Но прежде всего, о нем положительно говорят уже в ранний период, напр. Игнатий, Поликарп, Папий, Иустин, Василид, Валентин и др.; а если Варнава,Климент Римскийи др. умалчивают, то сиe ничего не доказывает, ибо мы имеем от них мало сочинений381. При этом нужно взять во внимание, что весь аргумент противников доказывал бы уже слишком, именно, что не существовал и сам Иоанн, о котором столь же мало, как и о его Евангелии, говорят нам известные из древних и который однако же несомненно существовал. Наконец совершенно забывают, что ничто в мире не может быть порукою для нас в том, что все те лица с их Писаниями, молчание которых об Иоанне и его Евангелии находят подозрительным, существовали даже, если Иоанн и его Евангелие не существовали; что все доказательства существования тех несравненно слабее доказательств за Иоанна и его Евангелие. Во всяком случае, если бы Евангелие от Иоанна было произведение из конца 2-го столетия: то оставалось бы совершенно непроницаемою загадкою многое такое, что на самом-то деле совершенно ясно и понятно. Неужели в это позднее время этот круг, из которого вышло Евангелие от Иоанна, был столь необразован, что тогда, и притом именно в малой Азии, без всякого противодействия мог явиться под именем Апостола столь подробный, от первых Евангелий столь много отличающийся, письменный источник христианства, и – мало того явиться, но распространиться и приобрести себе бесспорное уважение в продолжение короткого времени везде, даже в Италии? Вероятно ли, чтобы такие отцы Церкви, как Феофил Антиохийский, Климент Алекс. (последний с выразительным указанием на предания древних), спустя едва десять лет после появления подложного сочинения, могли вообразить себе, что это есть столетием ранее написанное Апостолом Евангелие? Далее, первого послания Иоанна очевидно нельзя отделять от Евангелия. Чье же оно? Если принадлежит оно тому же безымянному писателю средины или второй половины 2-го века: то как знают его Папий и другие древние? Если оно древнее: откуда тогда разительное сходство его с Евангелием, или Евангелия с посланием? Если оно новейшего происхождения: откуда такая подделка подложного послания под подложное Евангелие? Откуда наконец вся эта подделка писаний Апостола Иоанна? Подобным вопросам не было бы и конца; впрочем они, после сказанного выше, не нуждаются ни в каких ответах.

Если таким образом подлинность 4-го Евангелия несомненна: то этот результат критики находит применение также к последней главе Евангелия от Иоанна, подлинность которой хотя издавна оспаривается многими382, но и не меньшим числом ученых основательно защищается383, относительно которой даже Креднер (Einl. s. 232) сознается, что нет ни одного внешнего свидетельства против нее, и рассматриваемая со внутренней стороны эта глава представляет почти все особенности Иоанновой речи384. Некоторые же заметные отличия языка этой главы объясняются тем, что ее кажется можно считать, хотя за подлинное, но позднейшее добавление к Евангелию, которое первоначально по намерению писателя заканчивалось 30 и 31 стихами 20 главы385. Во всяком случае отнюдь нельзя отрицать написания ее Иоанном386.