Мы продолжаем заключительный обзор книги Иова, который переходит от самой книги к тому, что пишут о ней другие комментаторы. В прошлый раз мы начали последний, один из самых сложных из этих комментариев – это книга «Ответ Иову» Карла Густава Юнга. Она непростая, в ней есть несколько слоёв и такая скрытая ирония, которую если воспринять всерьёз, то мы поймём то, что пишет Юнг с точностью до наоборот. Сегодня у нас, может быть, самый ответственный этап прочтения этой книги Юнга – то, как в ней представлено понимание образа Бога, которое Юнг даёт как бы на основе книги Иова, но в не меньшей, если не в большей степени – на основе собственного опыта как психолога, разработчика так называемой аналитической психологии – глубинного понимания человеческой психики. Юнг, разумеется, проецирует свой психологический опыт работы с людьми на Бога. Это, так сказать, «очеловечивает» Бога и придаёт Ему такой облик, который временами нам может показаться просто богохульным, потому что у человека-то много всяких отрицательных и неприятных черт, а когда они проецируются на Бога, то получается, что и у Бога такие черты тоже есть. Юнг, как человек очень умный, естественно, понимает такую оборотную сторону применения психологического опыта, связанного с людьми, к вопросам богословским, и, тем не менее, это делает вот почему. На протяжении многих тысяч лет (в христианстве – двух тысяч лет) о Боге все равно говорили языком, который использовал понятия, взятые из человеческого опыта. Когда мы говорим, что Бог любит людей, или Бог наказывает Израиль, или Бог гневается, или что угодно в этом роде, мы все эти понятия (любовь, гнев, наказание, милость и так далее) берём из человеческого опыта. Ничего другого нам не дано. Мы иначе, чем человеческим языком, о Боге говорить просто не можем, потому что мы-то – люди, у нас нет другого языка, кроме человеческого. И всем глубоким богословам всегда было понятно, что это, в лучшем случае, приближение, дружеский шарж на Бога, а в худшем случае – карикатура на Бога. Но никто из богословов до Юнга не пытался разобраться в этом вопросе: где в том, что мы говорим о Боге, то, что не от Него, а от нас, людей, происходит. Вот Юнг как психолог и попытался это сделать. Причём, все эти понятия «Бог любит, Бог ненавидит, гневается, милует, проявляет справедливость и так далее» – это всё взято из общечеловеческого опыта, который доступен любому подростку. А Юнг – представитель именно «глубинной психологии», он-то знает человеческую психологию гораздо глубже, чем вот эти примитивные понятия. И поэтому он вводит в богословие глубины человеческой психологии, основы аналитической психологии, в первую очередь, то, что психика человека, душа человека имеет и сознательную, и бессознательную часть, и то, что всё поведение человека в значительной степени диктуется так называемыми архетипами, то есть какими-то существующими извечно способами поведения, восприятия мира, которые так же невозможно изменить, как невозможно изменить закон тяготения. Вся наша жизнь всё время подчинена закону тяготения, потому что мы и ходим, и ездим в рамках этого закона. Вот таковы же психологические архетипы и символы, как вещи, которые связывают невидимое (то, что находится в мире архетипов) с видимым, с конкретным, тем, что находится в нашей обычной жизни. Понятно, что это более глубокое понимание души человека, чем такое, которое доступно каждому подростку. Никто никогда не пробовал применить эти более глубокие понятия психологии к богословию. А Юнг попробовал. Что же в результате получилось? Мы привыкли к таким понятиям, как «Бог гневается», «Бог милует», «Бог наказывает», и так далее, мы уже воспринимаем это совершенно нормально, для нас уже в этом никакого богохульства нет – привыкли. А когда Юнг начинает говорить, что у Бога есть бессознательная часть, что у Бога внутри есть какая-то часть Его Божественной психики (если её можно так назвать), которая находится как бы вне человеческих понятий морали (а Юнг говорит кое-что и похлеще), то мы к таким вещам ещё не привыкли. И вот, когда Юнг говорит такие вещи в этой своей книге «Ответ Иову», он совершенно напоминает самого Иова, который тоже говорил своим друзьям то, что они не привыкли и не были готовы слышать о Боге. А Бог-то сказал, что именно этот дерзкий и временами богохульный Иов правильно говорил о Боге, а не друзья. Поэтому давайте иметь в виду, допускать такую возможность, что Юнг (который, как он сам свидетельствовал, написал эту книгу, вдохновляемый откуда-то свыше) в этой книге, которая кажется временами просто богохульной, передал голос Бога, Боговдохновенность, так же, как она в книге Иова проявляется в словах Иова. Давайте не исключать возможности, что Юнг – это такой Иов от психологии. Да, у него нет этой трагедии, он не терял семью, собственности, и так далее, но могу сказать по своему опыту, что попытка по-настоящему вдуматься в эти сложнейшие вопросы нашего бытия, мироздания, которые связаны с Богом, – это довольно мучительный процесс, и человек, который этим занимается, чем-то напоминает Иова. Я много раз читал эту книгу Юнга, и тем не менее, даже по сей день, когда я какие-то вещи в ней читаю (и буду их цитировать), меня коробит. Но я понимаю: это потому, что я при чтении книги Юнга нахожусь в положении друзей Иова по отношению к самому Иову. Иов говорит новое, дерзкое, непривычное, а друзья, просто по человеческой природе, стараются держаться чего-то привычного. Так же и я тоже, так же и вы тоже. Вы слышали в прошлый раз (и сейчас услышите) какие-то коробящие нас словечки, которые Юнг применяет к Богу. И, тем не менее, надо помнить, что это, возможно, аналог слов Иова. Так что самое верное книге Иова её продолжение в виде комментария – это как раз комментарий Юнга, такой, казалось бы, неблагочестивый. Он подвергался ужасной критике, и Юнг, когда это всё писал, уже знал, что его будут жёстко критиковать, – и тем не менее.

Теперь я уже хочу перейти, собственно, к теме, как представлен Бог в книге Юнга. В первую очередь хочу прочесть цитаты из самого Юнга о том, что нам необходимо различать живого Бога, Который никакому выражению словами и вообще разумному рациональному познанию не поддаётся, и образ Бога, который мы рисуем сознательно в нашем уме. Это две разные вещи – Бог живой и образ Бога. Юнг это очень чётко понимает, и это тоже элементправильныхслов о Боге.

«Ведя речь о религиозных содержаниях, мы оказываемся в мире образов, указывающих на нечто невыразимое. Мы не знаем, сколь точны или не точны эти образы подобия, понятия в отношении своего трансцендентального предмета. В основе этих образов лежит нечто трансцендентное по отношению к сознанию, и это «нечто» является причиной того, что такого рода высказывания, с одной стороны, безбрежно меняют свою форму, а с другой стороны, соотносятся с некоторыми немногими архетипами. Эти архетипы, как сама психика или даже как сама материя непознаваемы в своей основе. Можно создавать лишь их приблизительные модели. И поэтому мы не можем решить, исходят ли те или иные воздействия на нашу душу от Бога, или от бессознательного.То есть, невозможно определить, являются ли Божество, как мы Его воспринимаем, и бессознательное двумя разными величинами. Образ Бога, точно выражаясь, совпадает не с «бессознательным вообще», а с его определённым элементом – архетипом «самости». Наша психическая структура повторяет структуру Вселенной, и всё, что происходит в космосе, повторяет себя в бесконечно малом и единственном пространстве человеческой души. Поэтому Богообраз – это всегда некая проекция какого-то внутреннего ощущения, в котором есть ощущение великого противостояния в нашей собственной душе».

То есть, мы, с одной стороны, проецируем это наше внутреннее противостояние на Бога, как бы навязывая Его образу какие-то черты борьбы в Боге, противостояния внутри Бога, а с другой стороны, мы можем поверить в то, что эти противостояния и борьба в нашей собственной душе – это не просто наш человеческий дефект, наше человеческое свойство, а это тоже в природе людей как образа и подобия Божия, так что это внутреннее противостояние – это тоже часть образа и подобия Божия. «Самость», о которой говорит Юнг, - это одно из основных понятий аналитической психологии, это более высокое понятие того, что мы обычно называем нашим человеческим «я», нашей человеческой личностью, более высокие, более всеобъемлющие и уже действительно выходящие на контакт с Богом части нашей личности. Юнг этот взгляд, подход к Богу, в котором есть внутренняя антиномичность, пытается распространить на всё. Этот подход борьбы дуальностей, противоположных друг другу, он применяет к Священной истории, к христианской морали, к духовному пути отдельного индивида, и так далее. И конечно, одной только книги Иова для того, чтобы обо всём этом говорить, при всей замечательности этой книги, для Юнга недостаточно. Поэтому Юнг привлекает и другие вещи, в которых есть то, что ему нужно, чтобы нарисовать более полный образ Бога. В первую очередь, это Апокалипсис, Откровение Иоанна Богослова, но и другие книги Библии, и неканонические книги, такие, как книга Еноха, и он даже придаёт большое значение принятому католической Церковью в годы его жизни догмату о Вознесении Богородицы. Этого догмата нет в Православии, а вот в католицизме есть. Я прочту дальше цитату, где Юнг объясняет, почему это для него важно.

«Надо всегда помнить, что Бог – тайна. А всё, что мы говорим о Нём, говорится и веруется лишь человеческими существами. Мы создаём образы и концепции, поэтому, когда я говорю о Боге, я всегда имею в виду тот образ Его, который создан человеком. Но никто не знает, каков Бог на самом деле, иначе знающий это сам бы был Богом». Забавно: эту мысль из письма Юнга одной швейцарской девушке, что, если бы человек мог реально знать, кто есть Бог, он бы сам стал Богом, повторили наши знаменитые фантасты, писатели Аркадий и Борис Стругацкие, в своей, тоже очень знаменитой, книге «Трудно быть Богом» – конечно, вряд ли читав это письмо Юнга. В этой книге Стругацких есть фраза некоего инопланетного мудреца: «если бы я мог представить себе Бога реально, я бы сам стал Богом». Так что эта мысль гнездится где-то, так сказать, в общечеловеческом менталитете. С точки зрения ветхозаветного понятия о том, что такое «знать», в этом есть своя правда, потому что в ветхозаветном богословии «знать Бога» (еврейское слово «йада») значит и «соединиться с Богом», «совокупиться с Богом». Это слово применяется как к познанию Бога, так и в контексте «Адам познал свою жену Еву, и у них родились дети». Так что есть своя богословская основа в том, что «познать Бога» означает, в сущности, «стать Богом».

Бог у Юнга двойственен хотя бы уже потому, что в Нём есть как бы сознательная и бессознательная часть, и при этом то, что называет Юнг «бессознательным в Боге», это самое глубокое в Боге, самое важное, но и, соответственно, нам, людям, практически недоступное. А индийская религиозная философия говорит совершенно наоборот: что Бог – этоконцентрат сознания, просветлённое сознание, и цель многих индийских техник именно в том, чтобы в человеке, хотя бы частично укоренить это просветлённое сознание, характерное для Бога. Есть разные течения в индийской религиозной философии, но большая часть их – об аналоге нашего понятия Бога, которому соответствует понятие «Брахман» в индийской религиозной философии.

Ещё о двойственности Бога во взгляде Юнга. Понятно, что это проекция того, что любой из нас в глубине своей души несёт такую двойственность – по словам Юнга, свет и тень. А ведь Христос – это соединение Бога с человеком, значит, эту человеческую двойственность Бог принимает во Христе на Себя тоже. И мы можем себе представить, что, если Бог принимает на Себя эту человеческую двойственность во Христе, то, наверное, в самом существе Бога, хотя оно нам недоступно, есть некая основа для этого, аналог этой человеческой двойственности. Ведь если мы о Боге вообще что-нибудь можем знать, то только через Христа можем знать. Как говорит нам Евангелие от Иоанна: «Бога не видел никто никогда, Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Онявил». Правда, когда я говорю о том, что Христос вмещает в Себя эту человеческую двойственность, то надо всё-таки иметь в виду, что Христос принял в Себялучшееиз человеческой природы, а Юнг пытается спроецировать на Бога всюполнотучеловеческой природы: и лучшее в ней, и далеко не лучшее в ней тоже. Это по-своему интересно, хотя, конечно, очень рискованно и дерзко – такие тёмные, отрицательные стороны человеческой природы проецировать на Бога. Но, с другой стороны, даже ветхозаветное богословие, а тем более новозаветное понимает Бога как нечто парадоксальное, как некую Сущность, которая вмещает в Себя вещи, которые нам кажутся несовместимо противоположными, а они в Нем совмещены. Классический пример, который богословие приняло, и даже не подвергает сомнению, – это такие противоположные вещи, как справедливость (которая бывает жёсткой и включает в себя наказание) и милость (которая прощает даже тех, кто заслуживает наказания): противоположные вещи, а в Боге это соединено. Когда мы читаем притчи Христа, то, если в них внимательно вдуматься, чуть ли не в каждой притче мы найдём этот парадокс соединения противоположностей. Вот хотя бы слова Христа: «последние будут первыми, и первые последними». Вот парадокс, как говорится, в чистом, дистиллированном виде. Эту парадоксальность Бога не так просто передать, именно потому, что мы при описании Бога пользуемся опытом нашей человеческой жизни, нашей человеческой логикой. А Юнг пытается передать эту парадоксальность Бога, двойственность Его образа через то, что он проецирует в Богаисветлые,итёмные стороны человека. Воттакон понимает парадоксальность Бога. Конечно, это не значит, что Бог в действительности точно такой, а это некий дружеский шарж (или, может быть, даже некая карикатура) на Бога, но что-то она о Боге всё же передаёт. Поэтому мы должны относиться к этому очень критически: конечно, мы же не будем воспринимать какую-то карикатуру так, что это портрет человека. Тем не менее, даже на карикатуре люди бывают узнаваемы. Вот, примерно, так и тут. То, что Бог двойственен (точнее говоря, двойствененобразБога, о котором мы только и можем говорить) – это одна из тех частей того свойства Бога, которую можно назвать «безмерностью Бога», «неизмеримостью». Линейкой логики Бог не измерим, Он в логику не вмещается. Вот несколько цитат из Юнга о неизмеримости и двойственности Бога.

«Говоря «Бог», мы высказываем некий образа или словесное понятие, в ходе времени претерпевшее различные изменения. При этом мы не в состоянии понять, затронуты ли этими изменениями лишь образы и понятия, или само это невыразимое, которое мы называем словом «Бог». Бога можно представлять себе, как вечно бурлящее жизнетворное действие, принимающее бесчисленное множество обликов, а можно Его представлять, как вечно неподвижное, неизменное бытие». То, что в Боге соединены вроде бы совершенно противоположные вещи: вечно бурлящее и вечно неподвижное и неизменное – это не Юнговское богословие, это идущее ещё от Отцов Церкви восприятие Бога, как вечного движения и одновременно вечного покоя. Это ещё один показатель парадоксальной двойственности Бога. Дальше из Юнга. «Бог имеет устрашающе двойственный вид. Море милосердия схлёстывается с пылающим огненным озером гнева. Свет любви изливается поверх тёмного жара, о котором говорится «горит, но не светит». Бога можно любить и нужно бояться». И дальше Юнг использует терминологию, которая меня по сей день коробит. «Должен в полную силу зазвучать голос, обращённый к множеству тех, которые ощущают сходно с Иовом, и тогда заговорит потрясение, полученное от ничем не прикрытого зрелища Божьей дикости и зверской жестокости. Само собой, это не означает, что Богу можно приписать, скажем, несовершенство или зло, как какому-нибудь гностическому Демиургу. Бог – это любое свойство во всей его полноте, а значит, в числе прочих, и праведность как таковая, но также и её противоположность, выраженная столь же полно. Так надо Его себе представлять, если мы желаем получить целостный образ Его сути. Надо только всё время помнить при этом, что мы создали тем самым не более, чем эскиз, антропоморфный образ по образу и подобию человека». Хочу остановиться на этих словах, которые, конечно, врезаются в голову, – о Божьей дикости и зверской жестокости. Это надо всё-таки немножко пояснить. О дикости и жестокости говорит Иов, это не Юнг придумал. Иов говорит о том, что наш мир полон зверства и жестокости. А что, это разве не так? Я всё время повторяю, что Иов – это тема Освенцима, эти две вещи связаны. Это что – не зверство и жестокость? Но, естественно, мы это понимаем, какнаши человеческиезверства, такие, какие нам, людям, свойственны. Но Иов-то ставит вопрос: ну, хорошо, это свойственно нам, людям. А Бог-то почему это допускает? Значит, для Него эти человеческие зверства и жестокость в каком-то смысле приемлемы? Вот этот острый вопрос – это, собственно, вопрос теодицеи (оправдания Бога), тот самый фундаментальный вопрос, о котором мы всё время говорим, и который некоторые считают самым главным в книге Иова. Так вот, Юнг, фактически, этими дерзкими словами о Боге (о Его дикости, зверстве, жестокости) просто повторяет в обострённой форме то, что уже есть в книге Иова: почему в нашем мире полно дикости и жестокости, если этот мир – Божий? Значит, эти дикость и жестокость человеческие, если так можно выразиться, и к Богу в каком-то смысле прилипают. Это позиция даже не Юнга, это позиция Иова, и, несмотря на это, Бог, вместо того, чтобы Иова, так сказать, покарать молниями за такую дерзость, в итоге подтверждает, что Иов правильно говорил о Боге.

Читаем об этой теме двойственности Бога. «Даже зная о расколе и муки внутри Божества, мы видим, сколь они, тем не менее, не отрефлектированы, то есть, не поняты Богом сознательно, а потому морально безрезультатны, так что они в людях возбуждают не сочувствующее понимание, а некий, тоже не отрефлектированный, устойчивый аффект, то есть, такую эмоциональную реакцию, подобную долго незаживающей ране. Как рана похожа на оружие, которым нанесена, так и этот аффект в человеке похож на вызвавший его акт насилия». Попытаюсь пояснить эту мысль Юнга, это же немецкий, переведённый на английский, и английский, переведённый на русский, и тут деликатные вопросы выбора терминов в переводе. Вот как я это понимаю. Книга Иова о том, что Иов не столько ранен тем, что у него всё отнято (дети, имущество и здоровье), сколько он ранен (именно ранен!) тем, что Бог оказался не таким, каким он себе Его представлял, что Бог, Которого он воспринимал как нечтополностью благое и полностью милосердное, оказывается, позволяет такие вещи, как то, что произошло с Иовом. Иов понимает, что это не только его касается, это нечто общее, такие вещи и с другими людьми происходят: совершенно несправедливые, неоправданные катастрофы и трагедии, и так далее.Зачем Богу было наносить всему человечеству эту рану, которая описана в книге Иова?Ведь Книга Иова – это попытка понять происхождение зла: зачем Бог допускает в мире это постоянно нас ранящее зло? Вот следующая цитата из Юнга: «Человек должен быть ранен, иначе воздействия его не затронут. Но ему следуетзнатьто, что его ранило, и тем самым слепоту силы и аффекта он превратит в познание». Таким образом, с точки зрения Юнга, важная компонента книги Иова, о которой, кстати, большая часть комментаторов не говорит, – это то, что книга Иова ещё и о том,какчеловечество, в лице Иова, познаёт Бога. Оно познаёт Бога через своё страдание. Через рану, которую наносит Бог людям, люди лучше познают Бога. Это можно связать и с нашим жизненным опытом. Сколько примеров вокруг нас, да и в нашей собственной жизни, что люди начинают задумываться о Боге и видеть Бога в окружающей жизни не тогда, когда у них всё хорошо, а когда они ранены чем-то, и чем глубже рана, тем люди активнее, эмоциональнее стремятся к Богу. Бог – ранящий. Вот эта тёмная, наносящая человеку рану, немилосердная сторона Бога тоже присутствует, по Юнгу. Для Юнга книга Иова перекликается с другими частями Библии, и в первую очередь с Апокалипсисом. Вот как он видит в Апокалипсисе как бы темную сторону Бога. «Смысл апокалиптических видений не в том, чтобы обыкновенный человек Иоанн узнал, какую густую тень отбрасывает светлая сторона Его природы, а в том, чтобы зеницы пророка разверзлись на Божью неизмеримость, ибо тот, кто любит, тот познаёт Бога».

Я сейчас говорил о двойственности Бога: о наличии в Нём светлого и тёмного (с человеческой точки зрения, как это видит Юнг). Теперь другой аспект этой двойственности: о наличии в Боге бессознательного. Именно в бессознательном Бога (как это понимает Юнг), как и в человеческом бессознательном, есть то, что называется тенью, то есть, черты, противоположные тем светлым, хорошим чертам, которые все мы, люди, стараемся иметь, стараемся в себе культивировать, и так далее. Эта тень прорезается, к сожалению, в нашем поведении, и ее легко, я думаю, нам вспомнить: мы, наверняка, говорили на исповеди священнику о том, что вот, я сорвался (или сорвалась) на этого человека, обидел (обидела) его, наорал (наорала) на него совершенно незаслуженно. Вот это наша тень, которая внутри нас. Мы не хотим этого делать сознательно, но что-то внутри нас есть такое, что срывается, «лает», так сказать, на других людей. Это только один из примеров. Эта тень принимает, к сожалению, самый страшный вид, когда она начинает действовать не в одном человеке, а в целых огромных человеческих коллективах. Юнг, например, человек немецкой культуры, пережил 30-40-е годы (годы фашизма в Германии), и он говорит о том, что произошло в Германии, так: это прорвалась на поверхность тень, которая была в душе романтичного, философичного, поэтичного немецкого народа. Была такая тень и вот она прорвалась. То, что эта тень есть в душах людей, подтверждает, наверно, и наш собственный человеческий опыт, но Юнг (и это самая, может быть, дерзкая часть его концепции) говорит о том, что в этой бессознательной тени Бога гнездится или как-то взаимодействует с нею сатана. Сатана ведь – противник. То есть, часть вот этих борющихся противоположностей в Боге – это сатана, или действие сатаны, и в этом смысле сатана – часть Бога. Для каких-нибудь зороастрийцев, персов это было бы совершенно нормальным, рядовым утверждением. Они так это всё и понимали: что в мире тьма и свет сплетены, соединены в одном божественном существе. Но с точки зрения хотя бы ветхозаветного богословия (не говоря уже о христианстве) это и есть богохульство. Но давайте всё-таки вспомним, что в этой книге Юнг пытается понять Книгу Иова. И в первой части книги Иова сатана, если так можно выразиться, открывает ногой двери к Богу, входя к нему, как к себе домой. Это же надо как-то объяснить! Я буду читать дальше о том, как Юнг понимает место сатаны в устройстве Вселенной, в частности, как это по книге Иова. Но вот сам он так говорит: в этом бессознательном, в бессознательной тени внутри Бога есть нечто, что позволяет сатане действовать. Может быть, и сам сатана психологически (если можно говорить о Божественной психологии) находится там. Здесь я хочу с Юнгом немного поспорить. Он же сам прекрасно знает, что мы, люди, проецируем на Бога нашу человеческую природу. Это тот приём, которым он пользуется в своём богословии во всей своей книге. Но раз так, то, наверно, и он сам, Юнг, пытаясь говорить о Боге, исходя из таких психологических глубин, из аналитической психологии, вольно или невольно проецирует свою собственную тьму, внутреннюю тень на Бога. Картина, что сатана живёт внутри Бога, которая для очень многих людей (и для меня, в том числе) неприемлема, она для Юнга приемлема. О ком это больше говорит – о Боге или о самом Юнге? Это надо всегда иметь в виду. Отсюда вся эта сложность. Книга Юнга выводит нас на сложнейшие переплетения того, чем Бог является на самом деле, а что мы вкладываем в Него своего, человеческого, и это большое достоинство книги Юнга.

И ещё один момент. Для Юнга сатана, который как бы (с его точки зрения) имеет своё место внутри Бога, – это зеркальное отражение того, что Христос имеет Своё место внутри Бога в том, что мы называем Троицей (единстве Отца, Сына и Святого Духа). Там, внутри Троицы, живёт Христос, как это говорит Евангелие от Иоанна в первой главе, и мы с этим, конечно, согласимся без всякого сомнения: кто же с этим будет спорить? Но, по Юнгу, как в человеке наш свет (хорошие качества, милость, любовь, и так далее) имеет тень (подсознательную, которая иногда может прорываться наружу), так и светлая часть Бога, которую мы называем Христом (точнее, та часть, которая к нам, людям, обращена), обязана, по законам психологической динамики, иметь свою тень: сатана как тень Христа, противоположность Христа, отражение Христа в зеркале, где всё меняется на противоположное, правое на левое. Так что для Юнга говорить о том, что сатана имеет место внутри Бога, – это некий способ объяснить себе, совместить со своим психологическим опытом то, что Христос имеет место внутри Бога. То есть, это не происходит из желания сказать что-то плохое о Боге, а из желания понять соотношение Христа и Бога Отца, или Христа и Троицы. Он говорит, что отношения Христа с сатаной подобны отношению Авеля с Каином – невинной жертвы, невинно убитого, как и Христос на кресте. Сатана – это такой Каин, а Христос – это такой Авель. Ну, кто бы спорил? В Евангелии примерно так всё и описано. Другое дело, что вот эта логика Юнга: «А раз Авель и Каин – братья, и Авель (Христос) живёт внутри Бога, то и Каин (сатана) должен тоже иметь место внутри Бога» – это проблемно, это так уж однозначно не следует. Это, скорее, такая гипотеза, или концепция, Юнга. Но при этом то, что Юнг пытается сатану как бы вложить как некую часть во вселенскую природу Божества (раз Бог – это всё, то и сатана в Нём имеет какое-то место), приводит к тому, что сатана оказывается несамостоятельным, не активным, а своего рода инструментом Бога. По первой и второй главе книги Иова можно и такой вывод сделать, потому что, действительно, там Бог вроде бы использует сатану, его злобу против людей и против Иова для того, чтобы продвинуть Свой Замысел о человечестве ещё на шаг вперёд. Мысль о том, что сатана – это тоже один как бы из жезлов Бога, инструментов Бога имеет аналог в Ветхом Завете, где говорится, что и ассирийский царь, который разорил Северное царство Израиля, и вавилонский царь Навуходоносор, который разорил Иудею, – это всё инструменты Бога, как там сказано, «жезлы в руке Бога». Ну, они-то, цари, может, и жезлы, а вот говорить о том, что сатана – жезл, это значит недооценивать его, недооценивать самостоятельность зла, активность и остроту зла. И это очень удивительно именно для Юнга, потому что опыт Освенцима, которого он был свидетелем, должен был ему подсказать, что зло абсолютно самостоятельно, активно, и ничей оно не инструмент, а само по себе. Как мне кажется, опыт Второй мировой войны послужил одним из стимулов к тому, чтобы Юнг вообще написал эту книгу «Ответ Иову», и параллель Иов – Освенцим, конечно, он понимал. А его концепция, что сатана – что-то типа инструмента Бога, затирает, нивелирует всю остроту проблемы Освенцима, а значит, и проблемы Иова.

Теперь прочту, что Юнг говорит о бессознательном Боге и о том, какое место, с его точки зрения, имеет сатана в Боге и в Его Божественном Замысле.

«Невыносимое с человеческой точки зрения поведение Бога объясняется тем, что Его поступки принадлежат Существу, по большей части, бессознательному, не подлежащему моральным оценкам.ТакойБог – это некий феномен, а не человек. Наивное предположение о том, что Творец мира есть Существо сознательное, следует расценить, как предрассудок. До событий, описанных в книге Иова, проницательность соседствовала в Боге со слепотой, доброта с лютостью, творческая мощь с тягой к разрушениям. Всё это существовало одновременно, и одно не мешало другому. Подобное состояние мыслимо лишь при отсутствии рефлектирующего сознания. Такое состояние вполне заслуживает название аморального». Иными словами, такое состояние – парадокс, в котором совмещается несовместимое. Но каково нам слышать, что Бог называется аморальным – ну, не Бог, а такая Его бессознательная часть, но всё-таки часть Бога! Конечно, мы при этом ощущаем себя, как друзья, которые слушают Иова, и им хочется заткнуть уши. Вот и я тоже, когда читаю, что Бог аморален, мне тоже хочется заткнуть уши – но нельзя. Надо попытаться, всё-таки, понять, что за этим стоит. И дальше Юнг продолжает. «Бессознательное хочет влиться в сознание, чтобы попасть под свет, но в то же время и тормозит себя, потому что предпочитает оставаться бессознательным, а это означает – Бог хочет стать человеком, однако, не безраздельно». Это излюбленная мысль Юнга: что книга Иова говорит о том, что не только с Иовом произошло, а о том, что произошло с Самим Богом, Который захотел стать человеком в результате вот такой встречи с Иовом. Вот что означает, что Христос – ответ Иову.

Дальше прочту иронические слова Юнга о Боге. Их можно понимать двумя способами. Можно понимать так, что Юнг сознательно хочет до нас донести, как говорил бы о Боге сатана, если бы ему предоставилась такая возможность. А второй вариант интерпретации этих слов – что Юнг говорит это действительно всерьёз, а не иронически, но это голос бессознательного Юнга, того бессознательного, в котором Юнг сопротивляется Богу. Да, он на поверхности Бога признаёт, он даже говорит, что он не то, чтоверитв Бога, азнаетБога, то есть, он, конечно, Бога полностью принимает своим сознанием. А вот в бессознательном Юнга, по его же теории, нет ли там у самого Юнга сопротивления Богу и желания сказать что-то принижающее Бога? И что говорить о Юнге – в нас самих не может ли такого быть? При всём том, что мы верующие люди, совершаем соответствующие религиозные действия, в подсознании нашем нет ли сопротивления Богу или, хотя бы, желания на Бога посмотреть не таким восторженным и почтительным взглядом, как это нам, вообще-то, полагается. Вот, исходя из этого, прочту слова Юнга.

«Бога постоянно приходилось славословить в качестве праведного, что, видимо, было для него немаловажно. Благодаря этой характерной черте Он был личностью, отличавшейся от личности более или менее архаичного царька только объёмом. Его ревнивый, ранимый характер, Его недоверчивая слежка за вероломными сердцами людей и их задними мыслями с необходимостью вели к личностным отношениям между Ним и людьми. Это Его существенно отличало от правящего миром Отца Зевса греческой мифологии, который благодушно и несколько отстранённо позволял домашнему хозяйству мира идти своим, освящённым стариною, чередом. Зевс карал лишь экстраординарные отступления от этого порядка. Зевс не морализировал, а правил в соответствии с инстинктом. От человека он не требовал ничего, кроме положенных ему, Зевсу, жертвоприношений, а уж что-то делать с человеком он и вовсе не собирался, ибо не имел насчёт него никаких планов. Он не имел ничего против человечества в целом, да оно его и не особенно интересовало. А для Яхве, для Бога Израиля человек был очень важен, он был для Него даже первоочередным делом, Бог Израиля нуждался в людях так же, как и они нуждались в Нём – настоятельно и лично. Бог мог страшно занервничать по поводу людей – как по поводу рода, так и по поводу отдельных индивидов – когда они вели себя не так, как Он желал или ожидал. Разумеется, при этом Он не отдавал Себе отчётов в том, что как раз в Его, Бога, власти было создать нечто лучшее, нежели эти скверные глиняные горшки».

За всей этой иронией обращаю внимание на точно подмеченную разницу между отношением к людям богов греческой мифологии, и египетских богов, и богов месопотамских – и отношением к людям Бога Израиля. Ни у кого из языческих богов нет такого личностного, эмоционального отношения к людям, как, по Библии, у Бога Израиля. Это правильное наблюдение. Естественно возникает вопрос, почему? Чего Бог хочет от людей? Дальше Юнг объясняет: Бог хочет стать человеком – во Христе. Вот так Юнг отвечает на вопрос, который мы себе никогда не задаём: а почему Богу вообще (если так можно выразиться) пришло в голову воплотиться во Христе, и почему именно в это время? Юнг пытается на этот вопрос найти ответ. «Вырисовывающийся отсюда характер Бога подходит личности, которая способна обрести чувство собственного существования лишь благодаря какому-нибудь объекту, то есть, такой субъект совсем лишён рефлексии, а тем самым и понимания себя самого, ему обязательно нужен объект, который подтверждает субъекту, что этот субъект реально существует. Бог, в силу такой Своей бессознательности, нуждается в осознанном отображении, чтобы поистине существовать, потому что бытие действительно, лишь если только кем-то осознаётся. Поэтому-то Создателю и нужен осознающий человек. Вероятно, поэтому всё, что вышло из рук Создателя – даже человек – преисполнено волнующей, волшебной красоты, ибо в состоянии зарождения всё то, что Бог создал, каждое, по роду его, являет собой некую драгоценность, вожделенную в глубине Божественной души, что-то младенчески нежное, отблеск бесконечной любви и благости Творца». Смотрите, какие возвышенные слова говорит о Боге и Его творении Юнг, который буквально только что говорил о Боге, я бы сказал, иронические и неблагочестивые слова. Вот опять стык, сшибка противоположностей, как иллюстрация того, что такое парадокс, что такое двойственность, сочетание несоединимого. Юнг это и самим собой демонстрирует: в нём живёт почтительное и одновременно ироничное отношение к Богу, тем самым, давая тем, что в нём тоже есть такая двойственность, иллюстрацию к тому, как он представляет Бога.

Перехожу к вопросу о сатане, как его место видит Юнг. Во-первых, Юнг считает, что Бог на Иова проецирует образ противника. А кто противник-то, на самом деле? По-еврейски «сатан» – это и есть «противник». Но этот противник, он же не в Иове живёт! Он и к Богу-то приходит, ногой открывая дверь, а, по Юнгу, он вообще, можно сказать, в Самом Боге и живёт, то ли как некая часть Бога, а, может, даже (скажу от себя), как некий паразит. Тем не менее, онв Боге, а Бог проектирует этот образ Своего противника на Иова.

Читаю из Юнга: «Иов – не более, чем внешний повод к разбирательству внутри Самого Бога. Бог, вещая Иову, столь явно обращается не по адресу, что легко заметить, как сильно Он, Бог, занят Самим Собой. Он вообще не видит ни Иова, ни его ситуацию, скорее дело обстоит так, будто вместо Иова перед Ним кто-то могущественный, кому стоит бросить вызов. Это видно из повторявшегося дважды обращения: «Препояшь ныне чресла твои, как муж. Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне». Адресат слов Бога – не Иов, а дух сомнения, сатана, который после совершения злого дела вернулся в Отчее лоно, дабы там продолжать свою подрывную деятельность. Бог проектирует на Иова личину скептика, которую Сам Бог не любит. Почему? Потому что она принадлежит самому Богу, как тень в глубине Его бессознательного, и от этой скептической части исходят вызывающие тревогу критические взгляды. Иов давно уже повергнут, но великий противник, сатана, чей фантом спроектирован на взывающего к милосердию страдальца, этот противник всё ещё грозно стоит на ногах. Иов получает вызов, как если бы он был Богом. Но никакого второго Бога не было и быть не могло, за исключением сатаны, который владеет слухом Бога и может оказывать на Него влияние. Он, сатана, единственный, кто в состоянии Бога ошарашить, запутать и довести до крупномасштабных прегрешений перед собственным уголовным законодательством. Вот это, действительно, страшный противник, настолько компрометирующий своим близким родством, что его необходимо держать в строжайшей тайне. Бог должен прятать сатану от собственного сознания, а несчастного раба Божьего, Иова, выставить зато в виде враждебного жупела. В Боге Иов ясно видит зло, но так же ясно он видит в Нем и добро».

Трудно не заметить иронию в этой интонации Юнга. Притом нам, христианам, слова, что в Боге есть зло, звучат, как богохульство, но ведь это абсолютно штатный элемент ветхозаветного богословия. Откройте Ветхий Завет, и вы там найдёте десятки мест, где сказано: «зло от Бога». Далее говорит Юнг: «В человеке, чинящем нам зло, мы не надеемся обнаружить в то же время и помощника, но Бог не человек, Он и то, и другое, Он и гонитель, и помощник в одном лице, причём один аспект имеет место не меньше, чем другой. И в результате этой двойственности, Бог – противник Самому Себе». Для нас, людей, это не такой уж чуждый опыт, когда мы противники самим себе. Мы, может быть, переживали в своей жизни такие ситуации, когда мы сами с собой в глубине нашей души спорим и не можем помириться, шарахаемся то в одну сторону, то в другую, когда одна часть нашей души спорит с другой частью нашей души. Если мы исходим из того, что в Боге есть какая-то аналогия нашим человеческим свойствам, – а без этого мы вообще о Боге ничего не поймём, если этого не предполагать, – то тогда эту аналогию внутренней борьбы, внутреннего противника самому себе мы ожидаем увидеть и в Боге тоже. И вот этого-то внутреннего противника Юнг и называет сатаной. Может быть, есть своя доля правды в том, что внутри Бога – такой противник, но к сожалению, тот сатана, который явил себя в Освенциме, – это нечто гораздо более острое, опасное и самостоятельное, чем та картина сатаны, которую рисует Юнг. Он его рисует как того, кто называется «трикстером» в теории мифологии (есть такие персонажи в мифах всех народов мира) – такого хитреца, который обманывает всех.

Вот что Юнг пишет об этом. «Укрытый и защищённый краем отеческой мантии, трикстер-сатана то тут, то там ставит ложные акценты, благодаря чему возникают осложнения, которые, по всей видимости, не значились в плане Создателя, а потому производят на Него ошеломляющее действие. Но Бог, как ни странно, всегда ищет первопричину в людях, которые, видимо, не желают повиноваться, но никогда не ищет причину всех сбоев в этом отце всех плутов. Бог удивительно легко и беспричинно поддался влиянию одного из Своих сынов, духа сомнения, и позволил ввести Себя в заблуждение относительно верности Иова. Его, Бога ранимого и недоверчивого, нервировала уже одна только возможность того, что кто-то может в Нём сомневаться. И вот верный раб Иов беспричинно и бесцельно обречён на моральные испытания, хотя Бог и убеждён в его стойкости и верности. Более того, если бы Бог дал слово Своему всеведению, то Он мог бы определённо в этом удостовериться. Зачем же тогда надо было, несмотря ни на что, создавать искушение, и без всякой ставки держать пари с этим бессовестным шептуном сатаной за счёт безответной твари? Поведение Бога с человеческой точки зрения столь возмутительно, что стоит задаться вопросом, не кроется ли за ним более глубокий мотив? Не было ли у Бога какого-то тайного неприятия Иова? Это объясняло бы уступчивость Бога по отношению к сатане. Но есть ли у человека что-то, чего нет у Бога? В силу именно своей ничтожности, слабости, беззащитности перед могуществом Всевышнего человек обладает более острым сознанием на базе рефлексии. Чтобы выстоять, человек должен постоянно осознавать своё бессилие перед лицом Всемогущего Бога, а Бог не нуждается в такой осторожности. Можно, конечно, говорить, что Христос должен прийти, дабы избавить человечество от зла. Но если вспомнить, что зло изначально внушено сатаной, и постоянно им же наводится, то, казалось бы, Богу было бы гораздо проще один раз энергично призвать этого «проказника» к порядку и прекратить это вредоносное действие, тем самым искоренив зло. Тогда вообще не было бы нужды в каком-то особом воплощении во Христа, со всеми непредсказуемыми последствиями, которые несёт с собой вочеловечение Бога».

Это опять надо воспринимать как некую иронию, с подмигиванием читателям. Действительно ли можно было бы обойтись без вочеловечения Бога во Христе? Юнг ставит вопрос так, как будто бы Бог по непонятным причинам, как какой-то неумелый руководитель, не наказывает того, от кого исходят все проблемы, а поэтому вынужден жертвовать Самим Собой во Христе. Юнг глубокий человек. Он прекрасно понимает всю примитивность такого взгляда на то, почему воплотился Христос, и поэтому, как бывает и в книгах Библии, например, в книге Екклесиаста, это не утверждение, это вопрос читателю: «Слышали? Вот теперь поспорьте с этим!».Мы, читатели,должны с этим поспорить – с тем, что говорит Юнг. Так ведь так же устроена книга Иова. Там тоже идут утверждения друзей Иова, которые для того и написаны, чтобы мы с ними спорили. Вот так и Юнг пишет свою книгу: то он выступает в роли Иова, говоря дерзкие вещи, но в которых есть своя глубокая правда, то он высказывает вот такие утверждения, которые для того только и предназначены, чтобы мы их оспаривали.

Ещё из Юнга на тему места сатаны. «Даже после событий, описанных в книге Иова, и даже после ответа на неё воплощением Христа сатана всё-таки ещё обладает значительной властью вопреки своим злодеяниям, и вопреки искупительной жертве Бога в пользу человечества. Сатана, в общем, не посажен на цепь, хотя дни его господства сочтены. Бог всё ещё колеблется, применять ли к сатане силу. Надо полагать, Он всё ещё не обнаружил, насколько Его собственная, Божественная тёмная сторона устраивает ангела зла. А от духа истины, вселившегося в человека, такое положение вещей не останется скрытым надолго. Поэтому оно тревожит бессознательное человека и ещё во времена первоначального христианства вызывает к жизни другое великое откровение, которое, благодаря своей таинственности, дало повод для многих толкований и кривотолков, как и сама книга Иова. Это книга Откровения Иоанна Богослова», которую мы называем «Апокалипсис». Но, вследствие относительного обуздания сатаны, Бог отождествил Себя со своим светлым аспектом, и превратился в доброго Бога и любящего Отца. Правда, Он не лишился Своего гнева и умеет карать, но только справедливо. По всей видимости, случаев, подобных трагедии Иова ожидать больше не приходится». И это написал человек, который был свидетелем Освенцима! Опять же, не надо воспринимать всё то, что он пишет, как истину в конечной инстанции. И в Библии, в том, что написано в книге Иова, далеко не каждую фразу мы должны воспринимать как истину в конечной инстанции. Многие, например, читают слова Иова во второй главе «Бог дал, Бог взял. Благословенно имя Господне» или «как же мы доброе будем принимать от Бога, а злое не будем принимать от Бога», как истину в конечной инстанции. Но если так понимать книгу Иова, её вообще бы не было, она не нужна была бы. Она вся предназначена, чтобы опровергнуть этот примитивный взгляд.

И вот последние слова на эту тему места сатаны. «Парадоксальность Бога разрывает на противоположности и человека, вызывая в нём как будто неразрешимый конфликт. Двойственность образа Бога проявляется в отношениях Бог – человек. Противоположность между Богом и человеком в христианских воззрениях – это, видимо, наследие ветхозаветных времён, когда проблема заключалась только в одном – в отношении Бога к Своему народу. Страх перед Богом в раннехристианскую эпоху был, видимо, слишком ещё велик, чтобы, несмотря на то познание Бога Иовом, которое изложено в этой книге, можно было бы перенести эту антиномию из человека внутрь самого Божества. Но Иов познаёт внутреннюю антиномичность Бога, и тем самым свет его познания достигает даже степени Божественной нуминозности. Возможность этого процесса зиждется на Богоподобии человека. Бог жаждет человека, и для Него это означает ответ на вопрос, правильно ли говорят о Нём люди? Бог цепляется за лояльность Иова, от которой зависит столь многое, что ради этого Бог не остановится ни перед чем. Такая установка придаёт человеку чуть ли не божественный вес, ибо что же ещё иное на всём белом свете может значить для Того, у Кого и так всё есть? Отсюда противоречивое поведение Бога, Который, с одной стороны, бесцеремонно растаптывает человеческое счастье и жизнь, а с другой стороны, жаждет иметь в лице человека партнёра. Это ставит человека в прямо-таки невозможную ситуацию: то Бог действует по образцу природных катаклизмов и тому подобных, непредвиденных по последствиям событий, то Бог желает, чтоб Его любили, почитали, поклонялись Ему, и славословили Его правильно. С тех пор, как Иоанн Апокалиптик (может быть, бессознательно) пережил тот конфликт, который прямиком ведёт в христианство, человечество восприняло следующую идею: что Бог возжелал и желает стать человеком. Связывание противоположностей возвещено уже в символике судьбы Христа, а именно, в сцене распятия, где связующий противоположности Христос висит между двумя разбойниками, одному из которых суждено попасть в рай, а другому в ад. Иначе и быть не может: в христианской перспективе противоположность должна была усматриваться между Богом и человеком, а последнему грозила опасность отождествления с тёмной стороной Самого Бога. И вот эту-то двойственность Бога Иов и открывает. Из слов Иова явственно следует, что, сомневаясь в возможности оправдаться перед Богом, он, тем не менее, с огромным трудом оставляет мысль предстать пред Ним на почве права, а тем самым, и морали. Несмотря ни на что, Иов не в состоянии отказаться от веры в Божью праведность, однако, он вынужден себе признаваться также и в том, что несправедливость и насилие чинит над ним не кто иной, как именно Сам же Бог. Возможно, самое важное для Иова то, что, имея в виду эту сложную проблему, он не заблуждается насчёт единства Бога, а хорошо понимает: Бог находится в противоречии с Самим Собой, и притом, в столь полном, что Иов уверен в возможности найти в Боге помощника и заступника против Него же Самого. Какой-то смертный, благодаря своему моральному поведению, сам того не желая и о том не ведая, вознёсся выше небес и оттуда смог разглядеть даже изнанку Бог. Да, Иов свой урок получил, пережил дела чудные, понять которые не так-то просто. Он знал Бога только слухом уха, а теперь познал Его на самом деле». Я думаю, что в этих словах Юнг говорит уже не столько об Иове, сколько о самом себе, о том, что в его богословии, исходя из глубокого знания человеческой психологии, он сумел разглядеть и изнанку Бога. И вот здесь сквозь иронию, которая постоянно присутствует во всех словах Юнга, так что всегда мы должны как бы колебаться, понимать их всерьёз, или с точностью до наоборот, – здесь проступает абсолютно серьёзный смысл: книга Иова даёт Богопознание нам, читателям, так же, как она дала, по этому художественному произведению, Богопознание самому Иову. Поэтому то, что происходит в книге Иова (как говорит Юнг) – это не только некое художественное сочинение, роман, а это нечто действенное, оно действует в нашей жизни, в наших душах. Я добавлю от себя, что это можно сказать о всей Библии: она действует.