Мы продолжаем заключительный обзор книги Иова. Мы заканчиваем этот обзор тем, что кратко адресуемся к комментариям других людей об этой книге, потому что эта книга породила огромное множество комментариев, что уже само по себе свидетельство её важности и того, как она неоднозначна. Мы разобрали детально комментарии нашего соотечественника Фёдора Николаевича Козырева, потом комментарий отца Александра Меня, комментарий западного автора Питера Крифта, и сегодня мы начнём с комментария хорошо известного, тоже западного, автора – Гильберта Кита Честертона, который написал очень интересное предисловие к книге Иова. Конечно, нет возможности всё это целиком прочитать, поэтому я буду касаться только каких-то выбранных тем, которые перекликаются с теми темами, которые мы поднимали при нашем чтении.

Начнём с того, что книга Иова имеет, видимо, какого-то своего древнего предшественника, которого я называл «Прото-Иовом». С этим согласен и Честертон. Вот как он пишет: «Возможно, книга Иова создана не сразу, как Вестминстерское аббатство, но те, кто создавал древние поэмы, как те, кто создавал аббатства, не придавали особого значения ни точной датировке, ни точному авторству. Значение это породил почти безумный индивидуализм нового времени, а древний мир, сохранивший эти поэмы, верно хранил предания, традицию. Отец мог оставить поэму сыну, чтоб тот её закончил, как мог оставить возделанную землю. Поэтому мы вправе сказать, что книга Иова едина, как едины все великие старые творения».

Вот что говорит Честертон о месте книги Иова в Ветхом Завете. «В определённом смысле Иов отличается от книг, включенных в канон Ветхого Завета, но ошибутся те, кто считает, что Ветхий Завет – это просто скопище книг, без склада и без цели. Ветхий Завет отличается вполне явственным единством. Главную мысль большей части Ветхого Завета можно было бы назвать одиночеством Божьим. Господь не только главный герой этих книг, Он единственный их герой. Перед ясностью Его целей намерения прочих тупы и автоматичны, словно у животных. Перед весомостью Его все сыны плоти – словно тени. Все патриархи и пророки – просто орудия Его, оружие, ибо Господь – муж брани. Навин для Него – боевой топор, Моисей – измерительный стержень, Самсон – только меч, Исайя – только труба. Человек Ветхого Завета похож на Бога не больше, чем пила или молоток похожи на плотника. Вот ключ к израильскому Писанию, вот главная его черта. Ветхий Завет просто ликует о ничтожестве человека перед Замыслом Божьим. Книга Иова отличается только тем, что именно в ней встаёт вопрос: каков же этот Замысел? Стоит ли он хотя бы жалкой человеческой участи? Без сомнения, легко пожертвовать нашей ничтожной волей ради воли, которая и мудрее, и милостивее. Но – милостивей ли она, мудрей ли? Пускай Господь использует Свои орудия, пускай ломает их. Но – что Он делает, для чего ломает?».

Этот вопрос, наверно, можно назвать скорее философским, чем религиозным. Кстати сказать, Честертон подчёркивает эти две грани книги Иова – философскую и религиозную. Вот что он об этом пишет. «Среди других книг Ветхого Завета книга Иова – загадка, и философская, и историческая. В этом предисловии мы относимся к загадке Иова как к загадке философской, но делает книгу религиозной, а не философской то, что, как это ни странно, Иова в «ответе» Бога на его вопросы удовлетворяет перечисление непостижимых фактов. Собственно, в этой речи Бога одни загадки Божьи, которые и сложнее, и таинственнее загадок Иова. Однако до речи Господа Иов утешиться не мог, а потом – утешился. Он ничего не узнал, но ощутил грозный дух того, что слишком прекрасно, чтобы поддаться рассказу. Господь не хочет объяснить Своей цели, и само это, словно пламенный перст, указует на Его цель. Загадки Божьи утешают сильнее, чем ответы человеческие».

Дальше Честертон переходит к одному из главных элементов сюжета книги – к противопоставлению, контрасту между Иовом и его друзьями. Вот что он пишет. «Вся книга исходит из стремления узнать, как всё обстоит на самом деле; узнать, что есть, а не что нам кажется. Если бы её писали сейчас, Иов и его собеседники прекрасно поладили бы, приписав разногласия различию темпераментов, приговаривая, что утешители – по своей природе оптимисты, а Иов – пессимист. Но если жажда счастья и готовность к счастью зовутся оптимизмом, Иов – оптимист, обиженный оптимист. Он требует от мира оправданий не потому, что хочет их отвергнуть, а потому, что хочет их принять. Он требует от Бога объяснений, но в том духе, в каком их требует жена от любимого, почитаемого мужа. Он препирается с Творцом, ибо Им гордится, он даже ругается с Ним, но не сомневается, что у «противника» есть непонятные ему оправдания. Друзья же упорно твердят, что всё в мироздании сходится, логично, словно хоть в какой-то мере хорошо, если многие дурные вещи – на своём месте в этом мироздании. Мы увидим, как Господь в лучших, высших стихах книги переворачивает вверх дном этот довод. Механический оптимист, подобный друзьям, пытается оправдать мир на том основании, что мир разумен и связен. Мир тем и хорош, говорит он, что его можно объяснить. На это Бог отвечает ясно до ярости. Он говорит: «Если мир и хорош, то лишь тем, что для вас, людей, объяснить его нельзя». Господь заставляет нас увидеть мир на чёрном фоне небытия. Господь заставляет Иова увидеть поразительный мир. Творец Сам дивится тому, что сотворил. Вместо того, чтобы объяснить мир, Он утверждает, что мир намного странней, чем думал Иов».

И дальше естественным образом Честертон переходит к рассмотрению речи Бога, в которой этот странный мир наиболее полно показан в книге. «У поэта похуже Бог в том или ином смысле на вопросы бы ответил. Но тут Бог Сам задаёт вопросы о Себе. В этой драме скепсиса главный скептик – Господь. Он делает именно то, что делали всегда великие защитники веры – обращает рационализм против него самого. Автор заставляет Бога согласиться на некое равенство с противником, Иовом. Бог хочет, чтобы поединок был равным и честным. Всемогущий идёт на великое дерзновенное смирение. Он хочет, чтобы Его судили». Я здесь добавлю от себя, что для того, чтобы судить Бога, надо сначала узнать, Кто Он. А этого нельзя узнать, не зная, кто ты сам. Это касается и Иова, и вообще Адама (человечества), которое представляет Иов. Дальше я перехожу опять к Честертону. «Поэтому первый вопрос Бога Иову – Бог спрашивает Иова,ктоон, кто сам Иов? А Иов, человек умный, немного поразмыслив, приходит к выводу, что этого не знает. Беседуя с тем, кто так дерзновенно утверждает сомнение, как Иов, вряд ли стоит ему говорить, чтобы он перестал сомневаться. Лучше сказать, чтобы он сомневался дальше, больше, пока, наконец, в озарении, не усомнится в самом себе».

Теперь о проблеме теодицеи, как её видит Честертон. Эта проблема оправдания Бога за всё зло, которое творится в мире, традиционно считается центральной в книге Иова хотя я, на самом деле, не очень согласен с тем, что это, действительно, центральная проблема, но так принято считать. Вот что пишет Честертон. «Не знаю, оказала ли эта книга влияние на иудейскую мысль, но если оказала, она эту мысль спасла. Именно здесь встаёт вопрос о том,непременно лиБог наказывает грех бедой, вознаграждает праведность успехом. Если бы израильтяне ответили неверно, они не смогли бы сыграть такую роль в нашей человеческой истории, они, может быть, опустились бы до уровня нынешних образованных людей. Ведь только дай человеку подумать, что преуспеяние – награда праведности, он тут же погибнет. Если надо было спасти от этого иудеев, книга Иова их спасла. Бог не сказал Иову, что тот наказан за грехи или для его же блага. Мы знаем из Пролога, что Иов страдал не потому, что он хуже других, а потому, что он лучше. Урок этой книги в том, что человека утешит лишь парадокс. Как важно, что концы в этой книге толком не сходятся!». И я бы сказал, что это высказывание Честертона само по себе является парадоксом.

И вот то, что для меня, да и, наверно, для всех является центральным, – о роли книги Иова на пути движения человечества к Богу, ко Христу. «Что ждало впереди странную истину о лучшем из людей в дурном мире? В самом свободном, в самом глубоком смысле лишь один человек в Ветхом Завете – Личность (с большой буквы) – Иисус Христос. И предвосхищён раб Бога Иисус Христос, язвами Иова». Я хочу добавить здесь к Честертону кое-что от себя, поскольку он пишет довольно скупо, он, видимо, по объёму ограничен рамками предисловия. Ещё много чего христианского предвосхищено в книге Иова. Воскресение Христа предвосхищено в странных и таинственных словах о том, что Иов ожидает воскресения. Апокалипсис как борьба и победа над дьяволом предвосхищён словами Бога «Клади руку на него и помни о борьбе». Честертон говорит об этом, правда, я бы сказал, мимоходом. «Упоминая снег и град в перечне всего, что бывает, Бог говорит о них как о сокровище, которое Он бережёт на день брани, как бы намекая на ту последнюю битву, в которой наконец сокрушится зло. И поэтому Тайна Господня, которая явлена и речью Бога, и всей книгой, несмотря на ту страшную и таинственную беду, которая постигла Иова, всё-таки радостна, а не печальна».

Это короткий обзор того, что написал Честертон о книге Иова. Должен сказать, что с большей частью того, что он написал, у меня, по крайней мере, нет оснований спорить. Но, конечно, эта книга богаче, чем то, что о ней написал Честертон. Может быть, из-за ограниченного объёма предисловия.

А теперь – о другой книге, которая как раз по объёму большая, и это совершенно не ограничивает автора. Это книга нашего с вами соотечественника Дмитрия Владимировича Щедровицкого, называется она «Беседы о книге Иова. Почему страдает праведник?». Я, конечно, могу дать только выдержки из этой большой и сложной книги, и хотел бы сразу начать с того, что мне кажется её достоинствами, а что кажется недостатками. Достоинством мне кажется то, что Щедровицкий представляет героев этой книги (как самого Иова, так и его друзей), как бы проецируя свои собственные разные взгляды то в одного из друзей, то в другого. Почему я это считаю достоинством? Потому что так же поступает неизвестный нам гениальный автор книги Иова. Он тоже всё разнообразие богословских взглядов, которые жили в его голове и как-то друг с другом то спорили, то сочетались, выплёскивает в виде мнений героев этой книги. Это с моей точки зрения, достоинство. Второе продолжение этого достоинства состоит в том, что Щедровицкий – единственный из известных мне русскоязычных авторов, который всерьёз разбирает взгляды друзей, то есть, пытается найти в них свою истину, и смотрит на них как на разные, но самостоятельные богословские концепции каждого из друзей. Это, конечно, входило в замысел автора, иначе он не ввёл бы этих трёх разных друзей. Но большая часть современных комментаторов как-то не желает в это вдаваться, потому что это, действительно, очень сложно. Я тоже в моём комментарии не уделял этому большого внимания, а у Щедровицкого это одна из основных частей его книги, сильная сторона. И третья сильная сторона – это то, что он один из немногих авторов, кто обращает внимание на то, что Иов по ходу книги развивается, эволюционирует.

Ну, и недостатки этой книги, которые, конечно же, есть. Может быть, не самый главный недостаток, но тот, который меня раздражает больше всего, – это то, что Щедровицкий под конец своей книги возлагает часть вины за то, что произошло с Иовом, на самого Иова: что он всё-таки согрешил, пусть не в этой жизни, а в каких-то предыдущих жизнях, потому что Щедровицкий разделяет теорию реинкарнации. Мне это категорически неприемлемо, потому что, по-моему, это лишает всю книгу смысла. Если Иов виноват, как это пытаются доказать друзья, то книгу незачем было бы писать, и я не верю в то автор имел это в виду.

Второй недостаток – это, как часто бывает, продолжение достоинств. Щедровицкий – человек, очень хорошо знающий иврит, внимательный к словам на иврите в этом тексте. И когда он излагает взгляды друзей Иова, он часто цепляется за какое-то одно слово, пусть даже важное, и начинает из него развивать, строить собственную теорию, очень далеко экстраполируя то, что есть в этой книге, исходя из своего собственного богословия. Получается, что во многих частях его комментария больше от него самого, чем от книги, которую он комментирует.

Третье, что мне кажется недостатком, – теория реинкарнации. Я не против этой теории как таковой, я просто не считаю, что мы в состоянии сказать про неё «да» или «нет», поскольку Господь от нас это скрыл. И поэтому делать её основой интерпретации книги Иова, по-моему, неправильно.

Ещё один недостаток. Почему-то Щедровицкий очень прельстился образом Елиуя. Он считает Елиуя прямо голосом Бога: что всё, что говорит Елиуй, – это говорит Сам Бог. Я предлагал в комментарии совсем другой образ Елиуя как человека, который эмоционален, говорит как бы «в духе», и у него есть большие достоинства по сравнению с его друзьями, но всё равно, он всего лишь человек и говорит по-человечески, хотя и заявляет Иову: «я буду для тебя вместо Бога, хотя я из плоти и крови, как и ты».

Дальше: принципиальный недостаток – это то, что важнейший, центральный символический образ бегемота и левиафана в речи Бога Щедровицкий абсолютно игнорирует. Он на них смотрит просто как на огромных животных, которые являют ещё одно доказательство силы и величия Бога: что Он их сотворил. Я удивляюсь, что такой вдумчивый человек пропустил такую очевидную вещь, что левиафан имеет символический смысл, и символизирует он именно действия сатаны, силы зла в мире.

Ну и, пожалуй, последнее по порядку, но не по важности, что я бы хотел отметить, это то, что, в отличие от других комментаторов, Щедровицкий уделяет удивительно мало внимания мессианским, христианским намёкам в этой книге. Да, они даны только намёками, но ведь традиционно всё богословие книги Иова на протяжении веков особое внимание уделяло этим местам: «Я знаю, Искупитель мой жив» и так далее. Щедровицкий упоминает это, но не чувствуется, что для него это важно. Я могу сказать, зная другие его комментарии к другим книгам, что всё-таки Щедровицкий более погружён в Ветхий Завет, чем в Новый Завет, и это вот тут проявляется. В том, что я буду сейчас рассказывать о его книге, надо обязательно иметь в виду, что это, фактически, ветхозаветный комментарий книги, проломившейся уже в Новый Завет, комментарий её из плоскости Ветхого Завета, а не из пространства Нового Завета.

Начну с первого, с того, что Щедровицкий говорит о концепции «Прото-Иова» – книги, предшествовавшей тому Иову, которого мы знаем. Он говорит, что книга Иова продолжает теодицеи, то есть, тексты, которые пытались, часто мучительно, понять, откуда всё зло в мире. Такие тексты есть и в древнем Египте, и в древнем Междуречье, в Шумере, в Вавилоне, и так далее, но, поскольку там было многобожество, у них так остро не стоял вопрос, как Бог это терпит, потому что богов-то много, они борются друг с другом – вот отсюда и всё зло в мире, всё очень просто. Конечно, для ветхозаветного иудея этот вопрос стоит гораздо правильнее и острее, и в контексте Ветхого Завета это есть одновременно вопрос оправдания Бога. Вот несколько комментариев Щедровицкого к теме Прото-Иова и теодицеи.

«Теодицея – это попытка доказать, что Бог, или даже языческие боги, абсолютно справедлив и нелицеприятен, несмотря на то, что мы в мире встречаемся с несправедливостью и злом, которые Провидение Божие допускает и проявлениям которых не препятствует. Как согласовать положение, согласно которому Бог безмерно любит человека, с тем, что, тем не менее, Бог допускает в мире много зла? Обсуждавшая этот вопрос вавилонская теодицея содержит некоторые темы и образы, которые встречаются также и в книге Иова, Но Иов гораздо более непримиримо подходит к этому вопросу, наверно, не только потому, что он переживает более тяжкие муки, чем вавилонский страдалец, но и в связи с общей направленностью его души на поиски Бога и общения с Ним. А вавилонским жрецам, наверно, не очень приятно было слышать или читать, как обличают богов и утверждают, что они не приходят на помощь людям, поэтому они смягчили эту остроту и даже вложили в конец этой вавилонской поэмы о теодицее кроткую и смиренную молитву к богам.

Другое произведение, египетское, созданное, видимо, в то же время, когда и «Прото-Иов» и вавилонская теодицея, названо «Спор разочарованного со своей душой». Разочарованный, который был, видимо, человеком знатным и богатым, потерял всё, был вышвырнут из дома своего (это были времена смуты и иноземного нашествия), стал ненавистен и презрен в глазах людей, подобно Иову и вавилонскому страдальцу. Сквозь призму собственной судьбы этот египетский герой рассматривает общественные отношения своего времени. Лик эпохи проступает сквозь обстоятельства его жизни. Подобное мы находим и в книге Иова. Там есть намёк и на посмертное загробное блаженство, которое совершенно естественно в рамках египетской религии, но и в книге Иова есть определённый намёк на подобное мировоззрение вот в этих замечательных словах: «А я узнал, мой избавитель жив, и последним над прахом он восстанет, и после того, как эту мою кожу обдерут, из плоти моей я буду созерцать Бога». Так что книга Иова вполне могла быть создана в первой половине второго тысячелетия до нашей эры, поскольку она входит в круг литературы того времени о невинных страдальцах. Но сопоставление этой литературы с книгой Иова показывает, что ни одно из этих восточных произведений не содержит таких глубоких концепций, таких необычайных проникновений в сущность бытия, в проблему взаимоотношений человека с Богом, как книга Иова. В этих восточных произведениях лишь констатируется тот факт, что человек был праведен, непорочен перед своими божествами и вдруг подвергся жестоким страданиям. При этом он беседует с другом или с собственной душой, пытаясь выяснить причину происшедшего. И только книга Иова затрагивает очень многое, выходящее за пределы бытовых и даже метафизических представлений обычного человека. Её диспуты открывают парадоксальным образом истинные основы самого мироздания, а не только причины страдания праведника, и оказывается, что одно с другим очень тесно связано. Вдруг разрывается перед нами в книге Иова завеса обыденности, описания земных дел, и мы переносимся в совсем иной мир, иное измерение бытия, и оказываемся не более и не менее, как перед престолом Самого Создателя». Это, конечно, Щедровицкий замечает очень возвышенно и уместно.

Вот что пишет Щедровицкий о месте книги Иова в Священном Писании и в истории человечества. «Существовало предание, что книга Иова предшествовала самому Пятикнижию, являясь древнейшей поэтической книгой и одновременно старейшей из «книг премудрости». Когда же разворачивались события, изложенные в книге Иова? Согласно ряду иудейских преданий, до исхода израильтян из Египта, следовательно, где-то в первой половине второго тысячелетия до нашей эры. Есть предание, которое отождествляет Иова с царём Иовавом, который стоял во главе Едома, он упомянут в 36-й главе книги Бытия. Если это действительно так, тогда Иов был не просто знатный и богатый человек, а царь, и его речи предстают в другом свете, потому что царь в Ветхом Завете – это как бы одновременно воплощение и символ всего народа.

Книга Иова – одна из загадочных и удивительных Книг Ветхого Завета. Многие филологи, философы и поэты удивлялись тому, что она вообще вошла в библейский канон. Одни утверждали, что эта книга по сути своей богоборческая, предъявляющая Богу неподобающие еретические претензии по поводу того, что в мире нет справедливости, что он полон зла, и в нём страдают невинные. Другие утверждали, что, наоборот, она прославляет человека-праведника, который, даже перенося немыслимые мучения, невинно страдая, остаётся верен Богу. Сам Иов в этой книге предсказывает, что его слова на веки вечные сохранятся в памяти человечества: «О если бы были записаны слова мои, если бы были начертаны в книге резцом железным, на вечное время на камне вырезаны были». Это предсказание Иова сбылось. В памяти человечества, словно на вечном камне, как бы железном резцом начертаны слова Иова, его безысходный плач, непрестанное взывание к Богу, его философские вопрошания и утверждения». Не могу не добавить к тому, что здесь говорит Щедровицкий: железным резцом наиболее глубоко врезано в историю человечества предчувствие будущего Спасителя, Христа, которое есть в книге Иова. Вопрос Иова, на который ответом является Христос, – вот он и есть самое главное, что врезано железным резцом в духовную историю человечества.

И дальше продолжается тема влияния книги Иова в истории человечества. «В учении всех трёх мировых монотеистических религий присутствуют очень мощные концепции, которые как бы опираются на мировоззренческую позицию Иова. И всё же, во многих случаях, в ряде конфессий, и по сей день находящихся в состоянии духовного младенчества, обучают служению корыстному: «ты должен исполнять заповеди, ты должен быть человеком нравственным» – но почему? Да потому, что ты попадёшь за это в рай, потому что и в земной жизни тебя минуют многие беды, если ты будешь служить Богу. Именно поэтому влияние таких закоснелых сообществ падает, люди ищут чего-то более глубокого, потому что нравственная интуиция человечества уже начинает перерастать младенческие постулаты вознаграждения за добрые дела». Я добавлю от себя: знак начала этого перерастания – книга Иова.

Одним из центральных и наиболее детально разобранных Щедровицким моментов является роль друзей в этой книге. Во-первых, он называет их величайшими мудрецами поколения. Это его личный взгляд. Я, честно говоря, не знаю, с чего он это взял. Это как раз пример того, как он, так сказать, вчитывает в книгу свой личный взгляд. «Они пытались утешить Иова в его горе, но по-разному. Книга Иова отличается особой философской полифонией, в ней формулируются и сосуществуют различные концепции бытия, и в частности, различные концепции и друзей, и самого Иова, и дальше – Елиуя. И если, в конечном счёте, друзья оказываются перед лицом Господним не настолько правы, как Иов, то это не значит, что они совсем не правы, не говорят ни слова истины. В чём-то важном все они, конечно, ошибаются, но в учении каждого из них затрагиваются сущностные и важные пласты духовной реальности. Сначала друзья пытаются уверить Иова в том, что всё в мире постижимо умом, и кто действительно чтит Бога – благоденствует. Но после того, как Иов на своём примере, да и на многих других опровергает их речи, они начинают утверждать, что пути Господни неисповедимы, что нет прямой связи между благочестивым поведением и наградой, а потому и говорить об этом не следует. Иов же продолжает добиваться истины, и всё-таки страстно жаждет узнать, почему он так жестоко мучается. Друзья собрались не только с целью утешить своего собрата. Они собрались, чтобы в этой беспросветной тьме, в которой он находится, в темноте человеческой жизни, в безнадёжном мраке страданий пытаться постигнуть глубочайшие тайны бытия. Но все их философские построения опровергаются муками Иова, который является живым и ярким опровержением. Разговор, который возникает между Иовом и его друзьями в трагической и страшной ситуации страдания праведника, воспринимается, как продолжение их прежних бесед, но возобновлённых в ужасных, и, казалось бы, неисправимых новых обстоятельствах. Вся прежняя система ценностей Иова, которая основывалась на вере в справедливость Божию, вдруг обернулась для него заблуждением, призраком, химерой. Центральный, самый надёжный столп его мировоззрения рухнул, и закачалось всё здание и обрушилось со страшной силой. То, во что он верил, на что он уповал, стремился, что возглашал, проповедовал, разбилось вдребезги, поскольку оказалось, что из мира изгнана справедливость. Вот главное, над чем, собственно, Иов и стал напряжённо размышлять. Вот та проблема, к разрешению которой он устремился всеми силами ума и души».

И теперь Щедровицкий переходит к рассказу о концепциях друзей, каждый из которых как бы пытается по-своему объяснить Иову, исходя из совершенно разных предпосылок, почему с ним произошло то, что с ним произошло. Я добавлю от себя, что замысел книги в том и состоит, что все эти человеческие попытки объяснить никуда не приводят и оказываются неудачными, а удачным оказывается только Божье объяснение в конце этой книги, в речи Бога, которое и «объяснением» совсем не является, а является ответом «вопросом на вопрос». Тем не менее, этот вопрос, а не ответ, каким-то таинственным образом оказывается для Иова ответом.

Теперь перехожу к концепциям друзей. Начнём сначала с концепции Елифаза. Щедровицкий называет эту концепцию смысла жизни по Елифазу необыкновенным для древнего мира учением, которое имеет много последователей и в последующих веках. Первый слой – основа этого учения – знаменитый закон воздаяния: что все дела человека вызывают воздаяние, и то, что человек делает, возвращается к нему самому. Раз Иов страдает, значит, он заставлял страдать других. Раз он бедствует, значит из-за него бедствовали люди. Но Щедровицкий остроумно говорит: «А уберём это воздаяние из системы Елифаза – восхвалит ли он Бога?». Тут Елифаз сопоставляется с Иовом, про которого дьявол говорил, что он не восхвалит Бога. Иов – восхвалил, по-своему, но восхвалил. А Елифаз?

Интерпретация взглядов Елифаза Щедровицким, на мой взгляд, имеет довольно мало основы в книге Иова. «Концепция Елифаза основана на понимании того, что дух Божий, основа всего существующего, живёт и в человеке, его поддерживает и так далее. Но тот же дух Божий, как говорит Елифаз, становится духом гнева, то есть, служит погибели нечестивых. Чем же вызывается такое превращение? Нарушением строя творения, разрушительным брожением человеческой мысли. Когда нечестивый преступает границы заповедей и запретов, нарушает гармонию в обществе и природе, он тем самым как бы влияет на Божий дух, поскольку человеческий дух коренится в своём источнике – в Духе Святом. Одна и та же пламенная сила человеческого духа может стать светоносной силой любви, а может стать всепожирающим пожаром злой страсти. Если происходит последнее, тогда и Дух Божий ответным действием преступает границы гармонии и обрушивается на самого нечестивого, разрушая основы его жизни. Таким образом, философская концепция Елифаза говорит о глубокой связи человеческого духа с Духом Божьим, о их взаимном влиянии. Бог предстаёт в концепции Елифаза очень страшным, ужасающим, грозным. Почему? Потому что человек грешен, ничтожен, и в таком состоянии может воспринять только грозную, суровую сторону открывающейся ему Божественности. Он не в состоянии ещё оценить милость Божию, да и недостоин её».

Ещё одна грань концепции Елифаза по Щедровицкому, которую он, по-моему, с большой натяжкой вытянул из книги Иова, – что «падшие ангелы посылаются на землю и рождаются людьми для того, чтобы, так сказать, на земле исправиться и обрести в течение земной жизни утраченный горний свет». И когда говорится о том, что «человек создан для страдания, как искры, чтобы взлетать вверх», Щедровицкий понимает это так, что под «искрами» (по-еврейски «сыны Решефа») имеются в виду ангелы, которые на земле страдают, чтобы потом от земли вознестись вверх, то есть, вновь стать ангелами и вернуться туда, откуда они ниспали. И это объяснение, почему Елифаз говорит Иову, что не стоит призывать ангелов на помощь и просить их заступничества, потому что они с трудом блюдут собственную чистоту, потому что боятся пасть. Вот для чего по Елифазу, как его понимает Щедровицкий, дух в теле человека претерпевает мучения, и это вот такое объяснение того, почему с Иовом произошло то, что с ним произошло. Щедровицкий замечает, что концепция, что наказываются только чем-то согрешившие, а угодные Богу, творящие Его волю всегда благоденствуют, а нарушающие Его Законы и Заповеди бедствуют, коренным образом противоречит Евангельскому взгляду на соотношение богатства и благочестия. И дальше он замечает, на мой взгляд, совершенно верно: «Перед лицом настоящей истины, и неизведанного пути бытия, который Иов пролагает в страшных муках, Елифаз оказывается неправ. Справедливые и красивые, и правильные утверждения мудреца становятся неправдой в тех обстоятельствах, когда он свою концепцию пытается распространить, на явления, которые в её рамки не вмещаются, когда правильные, но односторонние понятия он пытается представить чем-то всеобщим, всеобъемлющим. Если сравнить его концепцию с тем, как видит мир Иов, то концепция Елифаза оказывается полуправдой». На мой взгляд, это замечательное, ключевое слово: все друзья дают полуправду, а Иов хочет всей правды.

Теперь о втором друге, Вилдаде, как его понимает Щедровицкий. «Главный грех по Вилдаду – это забвение Всевышнего, выраженное в отказе от Богопознания. Но что означает «познание» в данном случае? Вообще, по-еврейски «познание», «яда» – это одновременно и соединение, совокупление с Богом. Но, по Вилдаду, единственное средство познания Бога – это традиция, поэтому следование ей – порука благословения свыше. Истина, по Вилдаду, заключается только и исключительно в традиции и предании. Никакого небесного, нового, или вновь открывающегося источника познания Вилдад не признаёт. Эта истина была сообщена первому поколению людей, потом она передавалась преемственно из рода в род по сей день. Но ведь предание не может быть совершенным в состоянии грехопадения человечества. Но Вилдад о грехопадении не вспоминает, оно для него как бы не существует. И когда искра традиции гаснет, а никакого нового источника света нет (потому что Вилдад отрицает прямое откровение свыше), тогда человек поворачивается спиной к святым преданиям отцов, надежды уже не остаётся, и тогда свыше ниспосылаются кары. И, как это понимает Вилдад, человек тогда ниспадает не то что, как по Елифазу, от состояния ангелов до состояния человеческого, а от состояния человеческого до состояния животного, потому что он не может без этой верности традиции сохранить в себе тот образ и подобие, которые запечатлел в человеке Бог».

Тут, как говорит Щедровицкий, содержится определённая истина, да и я скажу, что определённая истина тут есть, но частичная. Это говорит и Щедровицкий: «это не значит, что подобным учением можно объять всю непостижимую для человека многомерность духовной реальности. Эти два друга формулируют каждый свою, по-своему стройную, последовательную теорию бытия, только оба их учения не объясняют реальной причины страдания самого Иова». А мы-то, кто прочел первые две главы книги Иова, знаем эти причины, и они совсем не в том, что думают друзья.

Теперь о третьем друге, Софаре. «В отличие от Елифаза, который проповедует откровение, мистическое богопознание, Софар восхваляет разум. Всякое зло, нечестие, беззаконие, по его мысли, происходит лишь от того, что люди не напрягают всех сил разума для познания Божественной истины. Стоит им задействовать все свои способности, они найдут истину и вследствие этого станут праведными. Правда, Иов не пытается строго логически мыслить, и никогда не претендует на это, хотя это ему приписывает Софар, именно потому, что он видит в речах Иова то, к чему стремится сам. Когда человек нацелен на логическое познание, он во всём ищет логику, и в любой речи замечает только присутствие или отсутствие логики, не обращая внимания на эмоциональный заряд речи. А у Иова это главное, он с колоссальным эмоциональным надрывом, с трагическим криком обращается к Богу, умоляя возвестить, открыть ему истину Божьего суда, и понимает, что она выше человеческой логики. А Софар эмоционально глух, такой чистый интеллектуал, он почти не чувствует мучения Иова, строя беседу с ним на основании чистой логики. Хотя он понимает, и сам говорит, что до конца Бог не может быть постигнут, потому что Он превыше небес и глубже преисподней, но, хотя Его нельзя до конца постичь, но нужно постигать, и в этом процессе, как он говорит Иову, «надо управить сердце своё, и простереть к Нему руки свои», и в этом спасение Иова. Но сердце для Софара – не то, что мы сегодня понимаем, а это орган разума (так понимается сердце в Библии). Поэтому «расположить, приготовить сердце» для Софара – это привести в порядок свои мысли и представления, то есть, выстроить некую определённую теорию бытия и её держаться. Сердце волнуется, мысли мешают одна другой оформиться и выразиться – нужно просто их правильно расположить, тогда эта главная интеллектуальная задача жизни будет решена. А беззаконник тот, кто не идёт путём разума, кто идёт наперекор достигнутым человеческим познаниям. Таким образом, Софара можно назвать своего рода просветителем, который за тысячи лет предвосхитил то учение рационализма, которое в 18-м веке стало в Европе господствующим, и единственное его отличие от позднейших рационалистов-атеистов состоит всё-таки в том, что он помнит о Боге, и знает, что источник познания это есть именно Бог.

В каждом из этих трёх случаев рисуется исчерпывающая картина бытия, в которой уже нет места никаким переменам и новым поискам. Дано Откровение раз и навсегда (у Елифаза); дана традиция, и она всё может объяснить (у Вилдада); дан человеческий разум, который всеобъемлющ и самодостаточен (у Софара). Нет места новым поискам. В результате рождается фанатизм, абсолютная преданность только своей дороге, своему способу познания. На каждом из путей трёх друзей формируется свой особый фанатизм, но на всех трёх он представляет Иова грешником, и в этом согласны между собой все трое его друзей».

Теперь об Елиуе. Это центральная фигура во всей книге Щедровицкого, но я о ней скажу по необходимости сокращенно, потому что ей посвящены целых три главы. Почему? Вот что Щедровицкий говорит об Елиуе. «Через Елиуя как бы говорит Сам Бог. Вдохновенная речь Елиуя – это некое введение к непосредственной речи Создателя. И теперь Иов после речи Елиуя подготовлен к встрече со Всевышним. Елиуй очень скромен лично и робок перед лицом старших, здесь он выступает последним, и это знак того, что он говорит не ради славы, возвышения, не потому, что считает себя более правым, а лишь по воле Бога. Он не говорит: «всё, что я скажу, принимайте, совершенно не исследуя, потому что я вестник Божий, он, напротив, призывает вдуматься в возвещаемое, исследовать его». По-моему, здесь Щедровицкий теряет объективность. Людей, которых мы любим, которые нам нравятся, как правило, мы не можем объективно воспринимать. Щедровицкий явно этому Елиую слишком симпатизирует, вот он пишет, что Елиуй скромен, но посмотрите сами книгу Иова и сделайте вывод для себя, скромен он или нет.

Щедровицкий подчёркивает важный момент во взглядах Елиуя, который считает, что Бог не просто однажды создал мир, дал людям какое-то изначальное предание, а что «Он надзирает над миром каждый миг, действует изнутри каждого явления, и каждого человека. Если бы Бог прекратил направлять на мир Свой Дух, которым Он создаёт всё сущее, прекратил изливать на творение Свою сердечную любовь, всё вдруг погибло бы, потому что всё существует только силой Божьей и Его мыслью, благодаря Его любви и Его милосердию». Это, конечно, правильно, но у Елиуя, по-моему, ничего подобного в речи нет. Это глубокое богословие гораздо более позднего времени, которое, конечно, Щедровицкий знает, и вот он как бы проецирует его на Елиуя.

Дальше Щедровицкий излагает взгляды Елиуя следующим образом. «Дух Божий находится внутри, в сердцевине, в основе всего сотворённого, он является бессмертным, непреходящей составляющей бытия, в отличие от призрачной материи. Таким образом, цель жизни человека, по Елиую, состоит в том, чтобы ощутить и осознать в себе божественное начало, подлинный, высший источник своего бытия, сознательно к нему устремиться, с ним воссоединиться, и осознанно и благодарно черпать из него жизненные силы. Дух человеческий, просветлённый, вразумлённый Божьим духом, оттесняет в Елиуе его земное, плотское «я» и выступает вместо эгоистической низшей плотской личности». Опять-таки, всё хорошо, всё правильно сказано об этом действии духа, только ничего этого у Елиуя, на мой взгляд, нет. В Щедровицком – есть, а в Елиуе – нет. И поэтому вот как Щедровицкий объясняет противопоставление Елиуя трём другим друзьям: что Дух Святой не руководил друзьями непосредственно в момент произнесения их речей, а Елиуем – руководил. Поэтому путь, начертанный Елиуем, как пишет Щедровицкий, – это путь непосредственного водительства Духа, который сближает Бога и человека, соединяет их. Щедровицкий правильно отмечает, что Елиуй не обвиняет Иова, как друзья, в каких-то грешных, неправедных, злых делах, которые навлекли на него кару Господню. Елиуй осуждаетмыслистрадальца, а не егопоступки. Вот как говорит Щедровицкий, как бы вкладывая свои мысли в Елиуя. «Слово Иова имеет огромную силу, оно разносится широко. Какова сила этого слова, мы чувствуем через несколько тысяч лет, коль скоро и теперь говорим о книге Иова и читаем её. Значит, всё сказанное имеет огромный резонанс в веках и народах. Поэтому слово Иова, что Бог нечестивым и праведным воздаёт одинаково – это может укрепить руки множеству грешников, вот против чего выступает Елиуй, обвиняя Иова. Елиуй имеет право, обязан учить Иова мудрости, поскольку он послан Самим Богом». Ну, это, конечно, точка зрения самого Щедровицкого. Но вот что главное: Елиую надо объяснить смысл и причину страданий Иова со своей точки зрения, которая (как считает Щедровицкий) в данном случае совпадает с точкой зрения Самого Бога. «Пока не откроются его духовные очи, и Иов не откроет причину и смысл происходящего, ему не следует об этом судить. Он обязан быть терпеливым, с постоянным самоанализом и раскаянием, и без каких-либо обвинений, предъявляемых Всевышнему». Ну, что об этом сказать? Это мало отличается от того, что говорят Иову друзья, и честно говоря, звучит, скорее, как издевательство, как и многие из «советов» друзей Иову звучали как издевательства в его положении. Так и это «терпи», да еще с постоянным самоанализом и раскаянием.

Далее Щедровицкий продолжает, как бы от имени Елиуя. «Для страданий Иова должна существовать убедительная причина, и Елиуй не смеет о ней судить. Он предоставляет решение Богу. Ты не знаешь, за какое нечестие карает тебя Всевышний, но эта кара носит очистительный характер, должна переноситься со смирением, а ты пытаешься оправдать себя, вызывая Бога на суд. Страдание посылается, чтобы дух вновь вразумился и стал служить Богу всецело. Бог «заключает в узы» именно для того, чтобы воззвали к Нему и освободились не только от уз, но и от причины, их вызвавшей, то есть, от греховного состояния. По Елиую, тогда, когда освободится дух, лета человека потекут в радости. Но в Писании немало говорится о том, что наиболее праведные наиболее тяжело и страдают. О Самом Иисусе Христе и говорить не приходится. Как согласовать эти факты с учением Елиуя? Во внутреннем мире таких людей – праведников страдающих, в том числе, и Самого Христа, в их душах царила Божья благодать, сердца их ликовали от близости с Отцом Небесным, и они ни за что не променяли бы свою, внешне трагическую, но полную благоговения и внутренней радости жизнь на участь беззаконников, достигающих лишь внешних удач и плотских радостей. Земная жизнь уподоблена теснинам, по которым человеку продвигаться очень тяжко, но путь человеческого духа к свободе и возвышению лежит через места тесные. Так что слова Елиуя, что служащие Богу проведут лета свои в радости, это совершенная истина, даже по отношению к земной жизни». Ещё раз говорю, что мне кажется опасно граничащим с ханжеством это сопоставление Иова, сидящего на мусорной куче, и страдающего праведника, который где-то глубоко внутри себя каким-то таинственным для нас образом блажен, потому что соединён с Богом. В этих словах, взятых самих по себе, есть своя правда, но правда, сказанная в таких условиях – рядом с мусорной кучей, – может звучать, как издевательство, и в данном случае, мне кажется, так и есть.

Щедровицкий говорит об уникальности опыта Иова, о том, что он вышел за ту грань, которой ограничен духовный опыт его друзей и всего Ветхозаветного богословия. «Книга Иова отличается от всех предшественников и аналогов тем, что в ней острейшие, важнейшие для человека вопросы поставлены и ответы на них востребованы на краю бездны, на тонкой границе между бытием и небытием, благочестием и кощунством, на грани самой физической возможности диалога. Вопросы задаются непосредственно перед лицом смерти, и таких страданий, которые способны лишить человека самого дара мышления. А своими обвинениями друзья как бы перечёркивают уникальность опыта Иова, заграждая те пути, которые он должен преодолеть, чтобы глубже познать бытие Божие и сущность жизни. Он сознаёт, что у него особые цели в этом мире, особое призвание, уникальные возможности для служения Богу в тех отчаянных условиях, в которых он оказался. А они приводят очень красивые аргументы, утверждая, что Иов виновен, что он должен отыскать свой грех, исповедать его, и тем самым они сводят к заведомо известному всё то неисследованное, никем ещё не испытанное, уникальное, что на собственном опыте постигает Иов, благодаря чему он пролагает новый путь человечеству. Тем самым они обессмысливают его неповторимый путь. Иов хочет, даже если он не находит нравственный смысл в мироздании, привнести этот смысл в мироздание. Именно такова его задача, такова его высокая миссия. Пусть даже ему кажется, что нет справедливости, и не существует высшей нравственности, но Иов, умирая, будучи невинно поражаем карами, хочет и настаивает, тем не менее, чтобы ему была дана возможность оправдать свой путь жизни, целиком основанный именно на бескомпромиссной нравственности. И перед лицом совсем иных, жестоких законов утвердить этот путь и отстоять». Это напоминает логику Нагорной Проповеди Христа, которая нас призывает именно в этом жестоком мире, живущем по совершенно другим законам, пытаться жить по закону «тебя ударили в левую щёку – подставь правую».

Теперь о том, как говорит Щедровицкий об эволюции Иова в этой книге. Это то, что я считаю сильной стороной его концепции. «Сначала Иов совершенно смиряется с приговором свыше, свыше, принимая его, как нечто само собой разумеющееся: Господь дал, Господь взял, да будет благословенно имя Господне. Иов пытается отвести от Бога какие-либо обвинения в случившемся. Он обвиняет в произошедшем с ним судьбу, природу,естественный ход явлений и событий, как будто тут Бог не при чём, и мир управляется своим, данным от века, законом, а Бог ответственности за происходящее на земле не несёт. Такова начальная теодицея Иова. Но в процессе бесед пробуждаются все внутренние силы Иова, и после обвинений друзей Иов, уязвлённый до глубины души, говорит теперь совсем по-другому. Да, – отвечает он, – Бог послал мне страдания, но они имеют совершенно не тот смысл, о котором вы думаете, они иного рода. Он обратился, наконец к Богу, чтобы Тот явил его правду и невинность, и поведал, в чём причина его ужасных страданий. Значит, суть не в том, что Иов не в силах вынести наказание от Бога, а в необходимости оправдать деяния Всевышнего в мире, необходимости в страшных условиях крушения и разрушения привычного внешнего и внутреннего мира сохранить то, что ещё можно сохранить. Иов совершает героическую попытку обрести такую мудрость, которая объяснила бы деяния Бога и позволила бы утвердить учение о жизни на новых основах. Что остаётся делать Иову, чтобы сокрушить доводы сатаны, чтоб доказать свою преданность Богу и утвердить смысл и ценность жизни? Одно из двух. Первая возможность – принять Бога и созданный Им мир, но без атрибута справедливости. «Да, Бог несправедлив, но тем не менее, я не буду ни отрицать Его власть, ни оспаривать Его волю. Буду Ему служить, тем не менее. Да, Он Господин Вселенной, у Него Свои пути управления миром, и Своя справедливость, нам непонятная и недоступная». То есть, признать, что дом мироздания может устоять, хотя бы его центральный столп – справедливость Божья – и рухнул, но дом будет стоять, поддерживаемый иными столпами, то есть, всеми прочими великими атрибутами Божьими. Для нас подобный ход мыслей чрезвычайно странен и необычен, но на определённом этапе своей эволюции Иов думает именно так. Он по-прежнему любит Бога, верит Ему, и говорит: «Если Ты не соблюдаешь справедливость, я всё равно верю. Ты убиваешь меня, а я надеюсь на Тебя». Но друзья своими вопросами, обвинениями, утверждениями приводят Иова к мысли, что такая позиция невозможна.

Другая возможность, к которой подталкивают Иова речи друзей, – неотступно искать и умолять Бога, призывать Его на суд, вести с Ним тяжбу, доколе не обретётся всё-таки, не обнаружится в мире справедливость – существующая, но скрытая. Её следует допытываться, требовать, взыскивать, не отступать. Справедливость должна быть! При всех остальных совершенствах Создателя – её просто не может не быть. Вот к чему приходит Иов к концу своих речей. Спрашивается, почему же библейские критики постоянно называют Иова бунтовщиком, мятежником, бросающим в лицо Всевышнему всевозможные обвинения? Даже после того, как друзья своими обвинениями спровоцировали Иова на его знаменитые речи, он оставался твёрдым в своём уповании».

Теперь о том, как видит Щедровицкий фигуру сатаны в книге Иова. Он видит сатану, как подчинённого Богу. «Он не есть независимо действующая сила, которая стремится нарушить гармонию бытия, противостоя благу как таковому и тем более Самому Создателю, как это, например, в зороастризме. Сатана – это один из духов, сынов Божиих, подвластных Отцу, предстоит Богу и даёт Ему отчёт, не восстаёт против Всевышнего, не замышляет ниспровергнуть весь строй мироздания. Бог даёт ему очередное задание, как бы подстрекает к последующим действиям. Когда сатана предлагает Богу простереть Свою руку на Иова и коснуться его, то Бог простирает руку, но его рукой оказался в данном случае сам сатана, сам злой дух». Замечу от себя: очень облегчённый взгляд на сатану. Если бы он был всего лишь инструментом Бога, пусть даже злым инструментом, наш мир был бы не так устроен, как он, к сожалению, устроен. На самом деле, зло имеет собственную логику, собственный источник энергии, собственную активность, которую Бог может как-то использовать, как-то направлять эту энергию на исполнение Его Божьего, Замысла, но, тем не менее, говорить о том, что это инструмент Бога – нет.

Главный тезис сатаны – доказать Богу, что человек напрасно создан. «Нет ни одного праведника, ради которого следовало бы создать Адама и поддерживать этот нечестивый род, населяющий землю. Судьба Иова, как великого праведника, неразрывно связана с самим смыслом земного бытия. В споре Всемогущего с сатаной решается очень глубокий вопрос: чем быть земле? Быть ей местом очищения и совершенствования воплощающихся на ней духов или быть ей местом мучений, истязаний – одной из темниц духов? Одна из целей существования праведников, и народа Божьего Израиля, и Церкви христианской состоит в том, чтобы отстоять землю, доказать её способность служить духовному совершенствованию, чтобы кровью Агнца, то есть, самопожертвованием победить того клеветника, который клевещет день и ночь перед престолом Господним на землю и на живущих на ней. И один из самых поразительных примеров достижения этой цели в духовной борьбе-- это житие Иова».

И продолжается эта линия темой Иова как заступника за всё человечество, за Адама. «Заступничество за человечество – в этом состояло призвание Иова, противоположное по своей направленности козням сатаны. Сатана провоцирует человека на падение, чтобы доказать перед Богом истинность своего низкого мнения о человеке. И для отражения подобных действий сатаны Иов должен защитить саму идею земной жизни, саму идею существования человечества – колоссальная по значимости миссия: перед лицом компрометации самой этой идеи существования человека поддержать, обосновать, утвердить и отстоять её в глазах Создателя. Иов и сам говорит о своём опыте, как об общезначимом, как о том пламени, которое вошло в мир, возгорится, и вовек не погаснет. Но другая сторона этой миссии Иова за Адама – это предъявление Богу зрелища страданий и несправедливости в мире. Иов разве только о себе говорит, разве только на свои несчастья жалуется? Нет! Перед его взором во всём ужасе всеобщая несправедливость. Как должно благородному и праведному мужу, он забывает о себе и думает об общих бедствиях всего человечества, которые стали доступны теперь обострённому страданием внутреннему зрению Иова. И дальше, в конце книги, когда Иов должен помолиться за друзей, чтобы друзьям отпустился грех, он ещё страдает, ему ещё ничего не вернул Бог из того, что он потерял. И этот страдающий, этот несчастный, сидящий ещё на мусорной куче должен пожалеть и смилостивиться над пребывающими в довольстве друзьями. Не странно ли это? Но с точки зрения духовных законов – это правильно».

О речи Бога, которая является, конечно, центральным местом всей этой книги. «Вопросы Божии представляют грандиозную картину бытия, и ни один человек никогда не может претендовать на исчерпывающее познание хотя бы малой их части. Бог, отвечая Иову, Сам вопрошает. Первый вопрос человеку, который задал Бог, кому был задан, и что это был за вопрос? Этот вопрос был задан Адаму, и вопрос был: «Где ты, Адам?». А применительно к Иову этот вопрос задаётся так: Кто ты, Иов? Всё ли ты знаешь о себе? Всё ли ты помнишь?». Точка зрения Щедровицкого, с которой я совершенно не согласен, состоит в том, что Бог через эту картину Вселенной показал Иову предыдущие существования Иова, так сказать, в предыдущих кругах реинкарнации Иова. «Если свою текущую жизнь Иов воспринимает, как самодостаточную, он ошибается. Он правильно рассматривает себя как праведника, но всегда ли он был праведником? В этой жизни да, а в иной? Не дала ли она основание искусителю сатане очернить Иова в глазах Господних? Почему именно на него пали такие испытания? Очевидно, что что-то в прежнем существовании Иова послужило таким основанием. Значит, Иову теперь, после таких откровений от Бога, показа всей Вселенной нашлось в чём покаяться». Вот так смотрит на это Щедровицкий.Я с этим категорически не согласен. Ещё раз повторяю, что, по-моему, этот взгляд обессмысливает всю концепцию книги.

Остановлюсь на том, что во взгляде Щедровицкого на речь Бога правильно. «Господь отверзает духовные очи Иова и показывает ему его истинную роль – не ту, текущую, в которой он потерпел полное фиаско, и которая, казалось бы, сыграна так, что от её исполнения отвернулись все зрители. Нет. Господь показывает космическую роль Иова, которая столь велика, что, исполняя её, он поддерживает всю землю своей праведностью. Сама жизнь Иова является ответом на вопрос Господа относительно земли: «Кто положил краеугольный камень её?». Что означает «краеугольный камень» в духовном смысле? Такое именование прилагается к Мессии как основе восстановления всего человечества. Почему же «краеугольный камень» упоминается в связи с Иовом? Потому что Иов к нему причастен, он один из прообразов Мессии, страдающий праведник, он один из тех немногих, на ком стоит и кем держится земля. Вот о чём напоминает Всевышний ропщущему Иову, укрепляя его перед тем, как открыть его восприятию бесконечные просторы духовных и вещественных миров, дабы, переносясь в них, праведник понял смысл своих страданий и своё предназначение».

И дальше эту мессианскую тему Щедровицкий продолжает по-своему, в своём взгляде на землю как на место исправления виновных ангельских или иных человеческих духов. «При восхождении солнца правды, то есть, при наступлении мессианской эры, земля изменится. В мессианское утро земля переменит свою природу, как это сказано в речи Бога: «чтобы земля изменилась как глина под печатью, и стала как разноцветная одежда». Бог, откликнувшись на зов Иова, должен был разрешить ту тяжбу, ради которой, собственно, Он и был призываем Иовом. И Он, конечно, разрешил. Иов понял, что ему есть и от чего отрекаться, и есть в чём раскаиваться, и говорит: Раскаиваюсь в прахе и пепле». С последним – ещё раз повторю – я совершенно не согласен.

И наконец, последний, финальный аккорд: что узнал Иов о Боге. Вот что говорит Щедровицкий. «Во всей мировой литературе мы встретим не так уж много столь возвышенных высказываний о Боге. А ведь они раздаются из уст человека, находящегося словно бы в преисподней. О чём он может говорить в подобном состоянии? Но Иов вновь и вновь говорит о Боге, о Его славе, о Его величии – и в этом слава Иова, и этим он посрамляет сатану. Опыт Иова открывает новые, неизведанные до того глубины божественной, и природной, и человеческой реальности. Его опыт постоянно актуален, ибо на земле до самого наступления мессианской эпохи всеобщего исправления постоянно творится много страшного. Бог открыл Иову тайну звёздного неба, повадки зверей, силу трав, сущность человека. Эти захватывающие откровения содержат в себе великий призыв к духовному исследованию природы и места человека в ней с точки зрения тех целей и смыслов, которые заложены в творение его Творцом. За всеми, казалось бы, естественными, вещественными процессами скрывается чудо. За всем привычным, природным таится прямая воля Божья, Его непосредственное управление миром. Но ясным Божий Замысел становится только для тех, с чьих глаз спала пелена. И теперь Иову открывается действование Божие, Промысел Божий, Дух Божий во всём творении, и великие чудеса становятся видны ему в самых обыденных проявлениях, и всё, наполняющее Вселенную, превращается для него в хор свидетелей о Боге».

[Теперь добавление о книге, на которую я наткнулся уже после завершения чтений. Это книга Герберта Уэллса «Неумирающий огонь», или, в других переводах, «Негасимый огонь» и «Неугасимый огонь» (“Undying fire”). Она опубликована в 1919 г., а начата, видимо, еще в последний год Первой мировой войны, что наложило неизгладимый отпечаток на эту книгу, хотя она посвящена «вечной» теме. Почти немедленно, в 1922 г., она была переведена на русский язык с предисловием Евгения Замятина. После большой паузы в советское время, связанной, видимо, с библейским субстратом этой повести, появился новый перевод в 2000 г. Сам Уэллс, видимо, считал эту повесть одной из лучших своих книг, но она привлекла мало внимания по сравнению с фантастикой Уэллса. На эту книгу ссылается Хорхе Луис Борхес, и ее цитирует в своих лекциях о. Александр Мень.

Именно то, что книга написана в трагической ситуации – не личной, а общечеловеческой – создает в ней фон, аналогичный трагическому фону книги Иова. Но если в книге Иова акцент все-таки на трагедии личности, индивида (хотя, конечно, общечеловеческая значимость была в замысле автора), то в книге Уэллса основное – экзистенциальная трагедия человеческого мира, а личная трагедия героя дана «под сурдинку». Герой по имени Иов – директор необычной школы, которая воспитывает людей по-новому, и он видит на пути воспитания ключ к преображению мира, так что в нем не будет больше войн, да и всякого другого зла. Как и в книге Иова, герой видит это «человеческое зло» как проявление того общего зла, которым проникнут весь мир, и говорит нечто похожее на стихи Заболоцкого:

Так вот она, гармония природы,

Так вот они, ночные голоса!

Так вот о чем шумят во мраке воды,

О чем, вдыхая, шепчутся леса!

Лодейников прислушался. Над садом

Шел смутный шорох тысячи смертей.

Природа, обернувшаяся адом,

Свои дела вершила без затей.

Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорек пил мозг из птичьей головы,

И страхом перекошенные лица

Ночных существ смотрели из травы.

Природы вековечная давильня

Соединяла смерть и бытие

В один клубок, но мысль была бессильна

Соединить два таинства ее.

На богословском языке это формулируется как «падшесть мира», но Уэллс тщательно избегает богословской терминологии. Конечно, это проблема вечная, но в книге Уэллса основной интерес представляет именно то, как он ее проектирует на современную ситуацию. В этом принципиальное отличие книги Уэллса от книги Иова: книга Иова стремится, насколько это возможно, отразить некий универсальный архетип (его иногда называют проблемой теодицеи, но, как я говорил выше, это только одна грань этого архетипа). Книга Уэллса проецирует этот архетип в контекст современности: общество, подчиняющее себя рациональным мотивам, в первую очередь, мотиву выгоды, и вытекающие из этого экономические, технические, социальные аспекты общества (которые и по сей день мало изменились), из которых война – только наиболее яркий и трагичный. Поэтому «портрет» архетипа у Уэллса выглядит, может быть, и более выпуклым, чем в книге Иова (по крайней мере, для современного человека), но и более узким и плоским. Впрочем, это можно сказать и о всех других проекциях «архетипа Иова» в истории человечества, начиная с упомянутых египетских и вавилонских прототипов. В этом отношении книга Иова уникальна своей широтой, многогранностью и «вневременностью», но в результате – и многослойностью, и сложностью.

Современность книги Уэллса имеет и свои плюсы по сравнению с книгой Иова. В частности, пройденная за тысячелетия «школа» логического и научного мышления сказывается в том, что аргументация всех участников дискуссии сформулирована гораздо четче. Кроме того, в книге Иова проблема осмысленности или бессмысленности поставлена применительно к статичному состоянию мира – так, как будто мир всегда таков, каким его застают Иов и его собеседники. Уэллс же пользуется достаточно развитой к моменту написания книги дарвиновской теорией эволюции и ставит проблему шире: осмысленна ли эволюция, и если да, откуда в ней этот смысл? Надо сказать, что эта проблема стоит и сегодня – может быть, еще острее, чем во времена Уэллса.

Оборотная же сторона современности книги Уэллса проявляется в том, что аргументация героев (а, в конечном итоге, самого автора) разворачивается в научной, технической, социологической плоскости, нарочито избегая богословской стилистики, даже когда речь идет о Боге. В результате, сравнительно с картиной, нарисованной в книге Иова, «земная» часть становится выпуклее, а «небесная» бледнеет. В частности, стирается острейшая для книги Иова проблема дьявола: Уэллс показывает дьявола как источник динамики мира, как того, кто «раскачивает» гармоничную, прекрасную, но статичную картину Божьего мира, и в итоге это идет на пользу Замыслу Божьему. Мне это кажется плоским и примитивным по сравнению с тем, как проблема зла показана в самой книге Иова, да и в последующих обращениях к этой проблеме, таких, как «На весах Иова» Л. Шестова. А главное, «приземление» показанной Уэллсом картины и избегание наработанного веками христианской мысли богословия приводит к тому, что в этой картине не остается места Христу – даже в том «предугадываемом» виде, в каком он присутствует в книге Иова. Здесь, видимо, сказываются и идиосинкразии самого Уэллса – или того места и времени, где он пишет: о Боге он еще может говорить, но о Христе – нет.

Уэллс перенимает у книги Иова ее важную особенность – многослойность. В книге Иова она проявляется многообразно, а у Уэллса в основном в том, что сквозь сюжетный слой, в котором разворачивается диспут героев, просвечивает слой самого автора. Правда, в книге Иова главное назначение этого слоя – сохранять «объективность», не идентифицируя автора ни с одним из героев, даже с Иовом, чтобы книга оставалась вопросом, не превращаясь в окончательный ответ. Уэллс тоже сохраняет объективность, излагая сильные стороны аргументов героев, спорящих с Иовом, но в итоге все-таки довольно однозначно становится на позицию Иова как «ответ» на проблему трагичности мира. Ответ в том, что выход из этой экзистенциальной трагедии – активация присутствующего в душе человека «внутреннего огня» (откуда и название книги), который Иов (а с ним, видимо, и автор) называет «Богом в душе», не то отождествляя, не то противопоставляя его «Богу на небесах», с Которого, как и в книге Иова, начинается сюжет. Это ставит серьезную богословскую проблему: богословие признает, что в душе человека имеется образ и подобие Божьи, как об этом говорят первые же страницы Библии, но можно ли их отождествлять с Самим Богом? Это, например, делает в некоторых своих проповедях такой глубокий богослов, как Мейстер Экхарт. Уэллс же, избегающий богословских глубин, эту проблему вообще не видит или от нее уклоняется.

Самая сильная и объемная часть книги Уэллса – внятное изложение пяти разных «углов зрения» на проблему Иова, вложенных в уста пяти героев – самого Иова, Елиуя и трех друзей. За счет использования современной терминологии и современных примеров, различия между картинами под разными «углами зрения» становятся более четкими, чем в книге Иова. Но достигается эта четкость за счет заметной потери универсальности.]