Мы продолжаем читать книгу Иова. Сегодня четырнадцатая глава. Это последняя из трёх глав, которыми заканчивается, так сказать, первый тур общения Иова с его друзьями – высказывания каждого из трёх друзей, после которого на каждое высказывание Иов даёт свой ответ. И вот как раз в этих трёх главах (с 12-й по 14-ю), которые мы сегодня заканчиваем, этот ответ Иова – наиболее длинный, наиболее распространённый.

1 Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями:

2 как цветок, он выходит и опадает; убегает, как тень, и не останавливается.

3 И на него-то Ты отверзаешь очи Твои, и меня ведешь на суд с Тобою?

4 Кто родится чистым от нечистого? Ни один.

5 Если дни ему определены, и число месяцев его у Тебя, если Ты положил ему предел, которого он не перейдет,

6 то уклонись от него: пусть он отдохнет, доколе не окончит, как наемник, дня своего.

7 Для дерева есть надежда, что оно, если и будет срублено, снова оживет, и отрасли от него выходить не перестанут:

8 если и устарел в земле корень его, и пень его замер в пыли,

9 но, лишь почуяло воду, оно дает отпрыски и пускает ветви, как бы вновь посаженное.

10 А человек умирает и распадается; отошел, и где он?

11 Уходят воды из озера, и река иссякает и высыхает:

12 так человек ляжет и не станет; до скончания неба он не пробудится и не воспрянет от сна своего.

13 О, если бы Ты в преисподней сокрыл меня и укрывал меня, пока пройдет гнев Твой, положил мне срок и потом вспомнил обо мне!

14 Когда умрет человек, то будет ли он опять жить? Во все дни определенного мне времени я ожидал бы, пока придет мне смена.

15 Воззвал бы Ты, и я дал бы Тебе ответ, и Ты явил бы благоволение творению рук Твоих;

16 ибо тогда Ты исчислял бы шаги мои и не подстерегал бы греха моего;

17 в свитке было бы запечатано беззаконие мое, и Ты закрыл бы вину мою.

18 Но гора падая разрушается, и скала сходит с места своего;

19 вода стирает камни; разлив ее смывает земную пыль: так и надежду человека Ты уничтожаешь.

20 Теснишь его до конца, и он уходит; изменяешь ему лице и отсылаешь его.

21 В чести ли дети его -- он не знает, унижены ли -- он не замечает;

22 но плоть его на нем болит, и душа его в нем страдает.

Эти жалобы чем-то напоминают 3-ю и 7-ю главу, где Иов тоже призывал смерть как спасение, как отдохновение, и так далее, но обратите всё-таки внимание на разницу интонации этой главы и тех глав. Здесь, в этой главе, интонация намного более поэтическая, и вот именно эта поэтичность интонации приводит к тому, что звучит она немножко иначе – не такой отчаянной горечью, как это было в 3-ей и 7-й главах, не такой безнадёжностью, как это было там, а, скорее, такая печаль (конечно, острая, глубокая печаль), как в пушкинских словах «печаль моя светла», – и эта печаль постепенно просветляется, уже здесь чувствуется это просветление. А в чём просветление? Сквозь печаль, сквозь эту горечь начинает проступать надежда. Не зря, хотя тут говорится «надежду Ты отнимаешь», но, по крайней мере, появляется это слово «надежда» – еврейское «тиква», а раньше-то его не было, раньше вообще о надежде не было и речи. И ещё – эта поэтическая нота (оцените это на слух) интимнее как-то звучит. В ней такое ощущение близости к Богу, такой любовной (я бы сказал) близости – мы говорили, что, несмотря ни на что, Иов любит Бога – вот здесь это, пожалуй, чувствуется больше, чем во всём том, что мы читали раньше. Потому, что все эти разговоры с его друзьями привели к тому, что Иов, с горечью и очень чётко, понял, что ни помощи, ни сочувствия от людей ожидать не приходится. А от кого? От Бога! И поэтому это его как бы подталкивает, открывает его душу, которая, конечно, на Бога обижена, потому что Бог же допустил всё это, что с ним произошло. Тем не менее, сквозь эту обиду всё равно прорывается любовь к Богу. Мы с вами, наверное, и по жизненному своему опыту знаем – это часто бывает и между людьми – что сквозь обиду одного человека на другого прорывается, тем не менее, любовь. И он в этой главе, в отличие от двух предыдущих, вообще о друзьях уже не говорит, не жалуется на них, не критикует их, и так далее. Потому что вот эти три главы имеют некую тенденцию духовного восхождения от разговора с людьми к разговору только с Богом. И это восхождение имеет ещё одну компоненту – расширяется перспектива (как бы горизонт Иова): то он был сфокусирован на самом себе, а тут он, как человек, который поднимается на гору: он уже все несчастья, беды рода человеческого (в том числе, и свои, конечно) рассматривает, фокусируясь не только на них, а включает в свое поле зрения всю тварь – деревья, животных, реки, горы, и так далее. Это, конечно, правильно, потому что это всё творение Божие, и человек, хотя он, наверное, вершина, этого творения, пик его, но вершина айсберга – это часть айсберга, пик горы – это часть этой горы. Причём, он тем самым, как бы расширяя свой горизонт, предвосхищает то, чтоБог сделает в конце: покажет ещё более широкую картину – такую огромную панораму Вселенной, которая, на самом деле, и нам-то сегодня великовата (а мы ведь сегодня знаем о Вселенной больше, чем в те времена), а всё равно, даже и для нас эта картина Вселенной несколько непонятна, потому что слишком уж широка – это Божий взгляд на мир, а не человеческий. И вот Иов здесь таким своим расширенным горизонтом, это несколько предвосхищает.

Он употребляет здесь слово «наёмник» применительно к самому себе: «доколе не окончит, как наемник, дня своего».Это слово уже было употреблено в 7-й главе – это еврейское слово «сакир», но оно в этой главе звучит по-другому, потому что эта книга не повторяется, она по спирали восходит, и каждый следующий виток спирали шире и глубже, чем предыдущий. Если в 7-й главе «наёмник» – это просто человек как раб, который выполняет работу, которую он не любит, которая ему не нужна, для него бессмысленна. Его заставляют делать эту работу – ну, куда деться – он её делает и только ждёт с нетерпением, когда наконец-то кончится рабочий день. Вот такая картина, не очень вдохновляющая, тем более, что, конечно, если спросить даже там, в 7-й главе, кто заставляет человека делать эту неприятную работу, то получится, что Бог. Ав этойглаве он тоже фигурирует как наёмник (конечно, Божий), но в этой главе уже, в работе наёмника появилось ощущение осмысленности, ощущение некоей миссии. Я говорил, что здесь уже прорезается ощущение, Иов начинает ощущать, что он не просто такой несчастный, бедный, ни зачто ни прочто побитый, а у него есть какая-то миссия по отношению к Самому Богу, он что-то должен Богу сказать или спросить или сделать что-то для Бога. Он сам ещё даже не знает точно, чтоименно, но в этой главе наёмник – это тот, кто выполняетосмысленнуюработу, потому что Бог уже использует этого наёмника как Своего соработника. Вот такое изменение в позиции Иова.

В этой главе много вопросительных знаков. Это вообще характерно для разговора Иова с Богом, и эти вопросительные знаки звучат по большей части, как риторические вопросы, на которые ответ заранее известен, и ответ отрицательный. Вот, например: «Кто родится чистым от нечистого?» – и сам же отвечает: «Ни один». Или в 10-м стихе: «человек умирает и распадается; отошел, и где он?» и это звучит так: «Где он?» – «Да нигде нет его». Или вот в 14-м стихе: «Когда умрет человек, то будет ли он опять жить?» – этот вопрос как будто подразумевает ответ: «Да нет, конечно, не будет жить, живёт один раз, а дальше всё – жизнь закончена». Вообще, классическое богословие Ветхого Завета так и говорит: «живёт один раз, и всё закончено». Это в Новом Завете апостол Павел начинает говорить такие странные слова: «Не все мы умрём, но все изменимся».Но это в Новом Завете, а в Ветхом Завете – вот так. Вроде бы вопрос риторический. Чего же спрашивать, когда ответ заранее уже известен! Спроси любого еврейского мудреца, и он тебе ответит (с печалью, конечно), что нет, не будет человек опять жить. А на самом деле, в исполнении Иова, в его устах эти риторические вопросы приобретают совершенно реальный характер. Для друзей ответ очевиден, а для него не так очевиден, и в этом его уникальная особенность. То, что он так пострадал и на мусорной куче сидит, приводит к тому, что он вообще на жизнь начинает смотреть необычным, не банальным взглядом, и для него всё под вопросом. Если он, не знающий за собой греха, это всё претерпел – значит, мир как-то не так устроен, как мы представляем. Значит, всё под вопросом вообще! Если под вопросом то, что праведник от Бога получает благодеяние, а грешник получает от Бога наказание, то тогда, наверное, под вопросом и всё остальное! Умирает человек –и всё? Так ли это? Будет ли он опять жить? Не будет? Эти вопросы, конечно, звучат дерзко с точки зрения классического богословия. Но, тем не менее, Иов в его состоянии вдруг ощущает то, что не ощущают его друзья – что не всё известно об этом Божьем мире, не всё решено ещё. Догмы какие-то, решение каких-то богословских вопросов – кажется, прибиты гвоздями, и всё на своих местах. Нет. Вот, собственно, в этом и дело, ради этого всё и затеяно, чтобы Иов (если можно так выразиться) сорвался с этих «гвоздей», которыми прибиты убеждения большинства других людей.

И в разговоре о Шеоле (с 13-го по 17-й стих, преисподняя – это Шеол), о том, что будет с человеком там, начинает звучать надежда, такая странная и робкая надежда, что есть ещё что-то за этим Шеолом, не просто – попал туда и всё, на том можно ставить точку. Не точку, а точку с запятой! И раз за Шеоломможет бытьчто-то (пока это под вопросом), то, может быть, и за этой бессмысленной и ужасной ситуацией, в которую попал Иов, тоже есть какое-то «за», какой-то смысл? И что он так «ни зачто, ни прочто» претерпел такие несчастья – может, за этим тоже есть какой-то смысл? Мы-то знаем, что смысл есть, потому что нам даны первые две главы, в которых написано, откуда вообще «ноги растут» у всей этой ситуации. Но Иов-то этого не знает! И вот он постепенно для себя открывает этот смысл, и в этом отношении он на нас, людей, похож. Потому что одно дело, когда мы читаем книгу Иова и нам в первой главе уже рассказано, как оно было на самом деле. А в жизни это ведь не так – мы до всего должны докапываться, догрызаться сами, с трудом, болезненно – примерно так, как Иов. И в этом плане, как и во многих других отношениях, мы с ним как бы резонируем, потому что то, что знает Бог, мы-то не знаем, так и Иов – то, что знает Бог, Иов не знает.

Это об этой главе в целом. Давайте теперь её разберём по отдельным стихам.

1Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями

Слова эти, конечно же, напоминают нам 89-й псалом, молитву Моисея – знакомые нам слова, тоже несущие в себе некую светлую печаль:

4.Ты возвращаешь человека в тление, и говоришь: «возвратитесь, сыны человеческие!»

5Ибо пред очами Твоими тысяча лет, ак день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи.

6Ты как наводнением уносишь их; они–как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает…

10Дней лет наших–семьдесят лет, а при большей крепости–восемьдесят лет; и самая лучшая пора их–труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим.

Если это соединить со словами Иова, то мы даже не заметим, где там «шов», потому что Иов мог бы эти слова Моисея просто повторить. И конечно, в том, как это сказано у Иова – «краткодневен и пресыщен печалями» (причём, он даже не печалями пресыщен тут еврейское слово означает «бедами», несчастьями пресыщен) – тут, конечно, никакой светлой печали ещё нет, но дальше она по ходу этой главы начнёт проявляться – свет надежды сквозь эту печаль и боль.

2как цветок, он выходит и опадает; убегает, как тень, и не останавливается.

Сказано «как цветок, он выходит и вырастает», а переведено «опадает». На самом деле, там по-еврейски сказано «отрезается». Это разница: опадает цветок сам по себе, а отрезается он кем-то (человеком), для того, чтобы его в букет поставить, и им украсить человеческую жизнь, так что, когда «отрезается», то это делается с каким-то смыслом. Сказано «убегает, как тень» – кто убегает, как тень? По тексту, вроде, грамматически, человек убегает как тень. На самом деле, это ко времени относится – время жизни человека убегает. А человек? А человек никуда ни от кого не убегает. В этом времени он меняется. Это знаменитые слова Гераклита о том, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку по двум причинам. Первая причина – что река уже не та, а вторая причина, что ты уже не тот, кто входит в реку – вот здесь эта мысль, что человек уже не тот, каким был, когда второй раз входит в реку. И хотя в этом стихе это звучит как жалоба: человек меняется, и вроде бы это плохо, а лучше бы он не менялся. Давайте задумаемся: а оно, правда, лучше, чтобы человек не менялся? Таков Замысел Божий о человеке, чтобы человек не менялся? Это гора не должна меняться в Замысле Божьем, а человек именно что меняться должен. Человек – динамичное существо, и соработником Божьим он не может быть, не меняясь, потому что Бог Сам чрезвычайно изменчив – притом, что постоянен, конечно, в основном, и равен Самому Себе, но в приложениях Его к нашей земной жизни – чрезвычайно изменчив. Даже в Псалмах сказано: «Вот моё горе – изменение Замысла Божьего». Всё время меняется Замысел Божий, и человек должен с ним синхронно меняться, если он хочет быть соработником Божьим. А если человек стоит на одном месте, как прибитый, то Богу такой соработник не годится.

3И на него-то Ты отверзаешь очи Твои, и меня ведешь на суд с Тобою?

Тут даже сказано сильнее:«ина такого-тоТы отверзаешь очи Твои!».А что Бог может ответить? Вот дьявол под этим мог бы подписаться: «Да Господи, эти люди – Ты на них посмотри! Ты ими занимаешься, а чего они стоят – черви, пыль такая». А Бог что бы на это ответил? «Да, именнона такогоЯ отверзаю очи Свои. Именно их, таких быстротечных, Я Сам подгоняю. Отдельных людей подгоняю в их жизни, чтобы они не стояли на месте. И целые народы – еврейский народ, в данном случае, подгоняю в их истории, чтобы они не стояли на месте. Время Мною создано со смыслом. В этом времени и должны происходить все эти перемены, потому что это – Путь Творения, в сущности, это Путь Творения ко Мне. Он протекает во времени». И чтобы этот Путь был возможен, нужно и пространство, и время (говоря языком физики), иначе никакой путь невозможен.

«Меня ведешь на суд с Тобою?» – говорится здесь. А ведь «суд» – это «мишпат», тут такое слово употреблено. Это не просто суд как некий судебный процесс, который должен завершиться приговором. «Мишпат» – это, в сущности, «изъявление Правды Божией». Вообще «мишпат», как и «цдака» – «праведность» – это свойство Бога, которое в этот мир от Бога, так сказать, перетекает. И поэтому можно сказать, что Он Иова ведёт на суд не в том смысле, чтобы судить, а чтобы узнать Божью Правду. А Иов? Он раньше требовал суда с Богом. Что он хотел от этого суда? Неужели, чтобы там Богу объявили приговор? Или даже пусть Иову, в конце концов объявили бы приговор, показали ему, за что это всё с ним произошло, показали бы ему вину, и он бы себя чувствовал справедливо осуждённым преступником. В этом что, какой-то большой смысл есть? Нет, конечно. Иов сам суда хотел не столько ради этого приговора – себе ли, Богу ли – а ради того, чтобыузнать смысл. Он же чувствует, что есть какой-то глубокий, вселенский смысл в том, что происходит. Так вот Бог и ведёт его на этот Свой мишпат – к Своей правде, чтобы Иов это узнал. Он, видимо, чувствует теперь, что это не он, сидя на мусорной куче, стремится на этот суд попасть, а это Сам Бог его взял (пусть даже взял его «за шкирку»), и ведёт Иова туда, к Своему мишпату – к суду, который есть, на самом деле, изъявление Божьей Правды.

4.Кто родится чистым от нечистого? Ни один.

От того, что еврейское слово «итан» переведено как «родится», полностью искажается смысл этого стиха. Получается, что Иов про себя говорит: «Ну, я нечистым родился – а кто из людей чистым родится?». На самом деле, в этом есть своя правда. Давид в своём знаменитом покаянном 50-м псалме так и говорит. Но здесь-то смысл совершенно другой. Слово «итан» не означает «родиться», а означает «делать». То есть, смысл – «кто может нечистого сделать чистым?». Невольно напрашивается встречный вопрос: «Чтоже, и Бог не может сделать нечистого чистым? А что мы тогда говорим о спасении, об оправдании, о милости Божией, и так далее – разве это не есть вот то самое, о чём здесь спрашивается? Ну да, человеку это невозможно, но неужели это невозможно Богу?». Так этот вопрос Иова и надо понимать – не как утверждение, что, конечно, никто не родится чистым от нечистого, а как настоящий, а не риторический вопрос – «Неужели Ты, Господи, не можешь сделать нечистого чистым (даже если я, Иов, нечистый), и тем самым оправдать меня и всю эту ситуацию разрешить. Это такой намёк, это обращение слабого к сильному – он же не может заставить Бога что-то сделать, он, если можно так выразиться, подходит к Нему с такой вот стороны: неужели и Ты, Боже, не можешь?

5Если дни ему определены, и число месяцев его у Тебя, если Ты положил ему предел, которого он не перейдет,

6то уклонись от него: пусть он отдохнет, доколе не окончит, как наемник, дня своего.

Бог положил человеку дни, число месяцев, то есть время. Но если человеку положил время Бог, то, наверно, это время человеческой жизни не бессмысленное, а наполнено смыслом! То, чтоон говорит «уклонись от него» – это ошибка, которую совершает Иов – пока, до времени. Иов – он тоже ошибается в своих высказываниях. Может, это ошибка, понятная психологически, потому что общение с Богом, когда Бог посадил тебя на мусорную кучу, и через это хочет показать тебе Свою правду, и ты должен в этой ситуации с Ним общаться – в такой ситуации, действительно, можно сказать Богу: «уклонись от меня, и дай хоть отдохнуть – я слабый человек, дай дух перевести». Он уже об этом говорил, и здесь говорит, и дальше. Но если бы Бог уклонился (представим себе), то вся эта ситуация вообще потеряла бы весь свой смысл. Именно в том-то всё и дело, что Бог всё это (дни, месяцы, предел) создал осмысленным образом. Ведь вот эти слова «положил предел, которого он не перейдёт» – это слова из 103-го псалма, где говорится, что Бог морю положил предел, который море не прейдёт. А весь 103-й псалом – это показ красоты и осмысленности всего устроенного Богом нашего мира. Так и тут человек – часть этого мира, и если у моря есть предел, которого оно не прейдёт в пространстве, то у человека есть предел, которого он не прейдёт по времени. Но то, что он ограничен по времени, не мешает человеку быть соработником Божиим. Здесь еще сказано «доколе не окончит, как наемник, дня своего», слово «окончит» – это неточный перевод, более точный перевод – «совершит», причём, «совершит ко благу». То есть, этот наёмник не просто тянет время, чтобы поскорее кончился рабочий день. Он что-то осмысленное делает, и хочет эту свою работу успешно довести до конца, и Бог этого от него хочет. Но, конечно, «довести до конца» за то время, которое ему отведено – за рабочий день. А «рабочий день» – это вся человеческая жизнь, отсюда тут возникает слово «предел».

7Для дерева есть надежда, что оно, если и будет срублено, снова оживет, и отрасли от него выходить не перестанут.

Надежду Иов в своей ситуации мало в чём видит. И от друзей надежды он не получает. Он черпает надежду из обращения к природе, потому что природа – это тоже часть творения Божьего, и поэтому в природе есть надежда даже для срубленного дерева. Почему бы не быть надежде даже для такого срубленного дерева как Иов, потерявшего и детей, и всё (то есть, его генеалогическое дерево именно что срублено), и сидит он на мусорной куче. Это не значит, что в этой ситуации уже не может быть надежды. Может – вот он к этому приходит.

Ещё здесь сказано: «отрасли от него выходить не перестанут». Слово «перестать» (еврейское «хадал») – ровно то самое слово, которое употреблено в предыдущем, шестом стихе: «пусть он отдохнёт» (пусть он перестанет). Получается в соединении шестого и седьмого стиха, что если бы Бог сделал то, о чём якобы просит Иов (дай мне отдохнуть – от чего отдохнуть? от исполнения Твоей Божьей работы), то это привело бы к тому, что как бы отрасли от пня перестанут выходить, то есть, пень умирает, то есть, это потеря надежды, которую Иов черпает в образе этого пня – вот что стоит за словом «отдых». Поэтому слова с 5-го по 6-й стих, где Иов как бы просит у Бога, чтобы Он оставил его в покое и дал отдохнуть – это психологически понятно: по слабости, и так далее – но глубокой богословской истины в этом нет, и тем, что дальше говорится в этой главе, это уже опровергается. Так эта глава устроена. Это глубокая книга – в ней тезисы выдвигаются, и тут же опровергаются – вот как друзья говорят, и тут же Иов их опровергает. А тут Иов говорит что-то не совсем верное, и тут же сам себя опровергает.

8если и устарел в земле корень его, и пень его замер в пыли,

9но, лишь почуяло воду, оно дает отпрыски и пускает ветви, как бы вновь посаженное.

«Замер» – это еврейское слово «имут» – означает «умер». Эти слова можно сказать о человеке. Эти слова подчёркивают, что «пень» – это образ человека. Переводчики перевели это слово как «замер», несколько по-детски считая, что пень не может умереть, он же не животное какое-то. Вода, о которой здесь говорится, – это символ жизни не только для дерева, это символ жизни и для людей, и в Библии много раз это используется. И эту символику воды Христос углубляет, расширяет, говоря в Своих знаменитых словах, в последний день праздника Кущей, когда в Храме совершался некий обряд, связанный с водой: «Кто верит в Меня, у того из чрева потекут реки воды живой». И тут же уточнено, прямо в тексте Евангелия, что это Он о Духе говорил, Которого имели принять верующие в Него. И здесь эта вода для пня – это, конечно, символ чего-то для человека. Символ Духа Святого, Который Животворящий. Мы так и называем: Дух Святой, Животворящий.

10.А человек умирает и распадается; отошел, и где он?

Человек здесь назван двумя разными словами: первое – это «гевер», «сильный» – помните: «сильные и молодые умирают», это из псалма. А «где он?» это «где Адам?», а Адам – это по-еврейски просто «человек», с одной стороны, а с другой стороны, это же «первый человек» (Адам и Ева). На иконе Воскресения, которая в Пасху выносится, изображён Христос, Который как раз Адама (естественно, вместе с Евой) выводит из Шеола. И куда Он их ведёт? Естественно, в Рай – место пребывания Бога. Поэтому на вопрос «Где Адам?» можно ответить, исходя из этой иконы: «Адам в Шеоле, и Адам в Раю – вот где человек». Если под Адамом понимать не конкретного того первого Адама, а человечество вообще, то тогда можно сказать, что человечество одновременно находится и в Шеоле, и в Раю, если можно так выразиться. У Иова нет этих понятий, что Христос взламывает двери ада, но вопрос о посмертии – что в посмертии происходит не с телом, а с духом – уже поставлен. И вопрос этот актуален по сей день. Вы, может быть, и сами себе задавали этот вопрос, и я его много раз слышал от разных людей, и вопрос этот, так же, как и во времена Иова, остаётся очень важным вопросом, задумываясь над которым, мы преобразуем сами себя. Жизнь свою приближаем к Богу, задумываясь над этим вопросом – а что с духом нашим будет после смерти? Ответа нет, но ничего страшного! В книге Иова тоже сплошные вопросы, а ответ, который в конце даёт Бог в виде вот этой непонятной картины, звучит как один огромный вопрос. Так что нас не должно пугать, что у нас вопросы без ответов о том, чтов посмертии будет с нашим духом.

11.Уходят воды из озера, и река иссякает и высыхает.

Вода – это символ жизни, поэтому употреблена, как знак окончания жизни. «Озеро» – здесь употреблено слово «ям», которое означает, строго говоря, «море», но иногда этим словом озеро обозначают тоже. (Например, Мёртвое море – «Ям Амелах» – сегодня называют морем, хотя оно, на самом деле, озеро. Но вопрос в том, куда уходят воды, когда высыхает неважно что – озеро или море. Куда уходят воды, когда иссякает и высыхает река? Пропадает, и уходит в никуда? Нет, конечно, они входят в круговорот воды в природе. Когда высыхает море или река, поднимается это всё паром в облака, и где-то проливается опять. То есть, уже здесь есть некий намёк (я не знаю, в какой степени во время написания этой книги представляли себе реально круговорот воды в природе, но мы имеем совершенно точные модели того, как происходят все эти многочисленные круговороты в природе). Мы-то сегодня даём ответ: конечно, уходит, конечно, иссякает и высыхает – и возвращается назад, туда же, вот в этот самый поток. Отображая это в тот богословский контекст, который мы читаем, можно сказать: «возвращается в поток Божьего Замысла о мире». Я не берусь сказать, как это происходит во времени. Мне не очень близки картины колеса Сансары – постоянного возвращения, которые рисуют индусы. Мне кажется, что тут что-то более глубокое и более простое, в каком-то смысле действительно напоминающее естественный природный процесс круговорота воды в природе.

12так человек ляжет и не станет; до скончания неба он не пробудится и не воспрянет от сна своего.

«До скончания неба не пробудится» – так, значит, когда небо скончается, то он пробудится! Его друзья – богословы того времени – поняли бы это так: поскольку небо никогда не кончится, то человек никогда не пробудится, а всегда в Шеоле будет оставаться мёртвым. Но это риторическое высказывание опять подразумевает со стороны Иова некий вопрос: а, может, небо когда-нибудь окончится, и тогда люди, которые в Шеоле, пробудятся? Мы-то, читая Апокалипсис, видим эту картину, которая ровно так и нарисована: старое небо кончается, начинается Новое небо и Новая земля, и земля отдаёт мёртвых, мёртвые пробуждаются на звук трубы и воскресают. У него получается здесь предчувствие новозаветной картины (как много в книге Иова предчувствия Нового Завета, а вот это, можно сказать, такое предчувствие в эсхатологической, апокалиптической перспективе). Кстати, тут говорится о сне, и это тоже характерно. Пребывание в Шеоле (то есть, смерть) подаётся, как сон. Чем-то это напоминает знаменитый монолог Гамлета «Быть или не быть». «Какие сны приснятся в смертном сне, когда мы сбросим этот бренный шум». То есть, смерть не как что-то окончательное, а как сон, а от сна-то просыпаются.

13О, если бы Ты в преисподней сокрыл меня и укрывал меня, пока пройдет гнев Твой, положил мне срок и потом вспомнил обо мне!

«Укрывал» – еврейское слово «сатар» – это то самое слово, которое употреблено в предыдущей главе и применительно к самому Иову, и применительно к Богу. А в 20-м стихе тринадцатой главы сказано, что Иов пока что укрывается от лица Божьего (то же самое слово «сатар»). В 24-м стихе тринадцатой главы, наоборот, сказано, что Бог скрывается от Иова: «Для чего скрываешь лице Твое и считаешь меня врагом Тебе?».Эта картина, когда они взаимно друг от друга скрываются, здесь как бы отображена уже не в контексте жизни – не в контексте желаемого, но пока ещё не происходящего диалога Иова с Богом. Не происходящего, потому что они, если так можно выразиться, друг другу пока ещё не открылись: ни Иов – Богу, ни Бог – Иову (как сам Иов это понимает). Здесь этот контекст переносится на картину, когда Иов уже в преисподней, и он там тоже сокрыт («сатар»), но это подразумевает, что когда-то это сокрытое откроется, и начнётся диалог с Богом.

Слово «срок», «хок», которое здесь сказано («положил мне срок и потом вспомнил обо мне») – то самое слово, которое в 5-м стихе переведено, как «предел»: «Ты положил ему предел, которого он не перейдет».Но получается, что здесь, в 13-м стихе, Иов опровергает сам себя: оказывается, что этот предел по времени, этот срок –будет перейдён, когда Бог о нём вспомнит, и воззовёт к нему, как это сказано дальше. Картина, которая по Апокалипсису нам совершенно знакома. Вообще, такое ощущение по всем этим словам, что Иов как бы уже хочет в Шеол (то есть, говорит Богу, что он хочет попасть в Шеол) не столько потому, что эта жизнь ему надоела и он ничего хорошего в ней не видит и хочет от неё отдохнуть, сколько потому что он считает, что, в этом Шеоле находясь, он будет как-то больше участвовать в Замысле Божьем, будет ближе к Богу, что совершенно противоречит классическому еврейскому богословию, потому что по классическому еврейскому богословию в Шеоле как раз нет общения с Богом. Бог над Шеолом, если можно так выразиться, не властен – это отдельная от Него часть мира, и в этом трагедия Шеола, с точки зрения классического еврейского богословия. Иов здесь, как и во многих других отношениях, как бы бросает некий вызов этому классическому богословию, рисуя совершенно обратную картину: что в Шеоле власть Бога над миром, над Замыслом больше, чем в этом мире. Почему он так говорит? Да по очень простой причине – потому что он никак не может понять, уложить в свою голову, как сочетается власть Бога в этоммире с тем, что он, Иов, ничем не согрешивший, попал в эту ситуацию. И дети его, тоже ничего такого чудовищного не совершившие, погибли такой страшной смертью. То есть, его ситуация толкает его к тому, чтобы перенести своё упование на Бога из этого мира в некую перспективу Шеола. А мы бы сегодня сказали – в эсхатологическую перспективу, потому что классическое еврейское богословие Шеол воспринимает, как что-то, что есть сейчас, и навсегда остаётся равным самому себе. А Иов Шеол воспринимает именно как что-тодо времени, из чего Бог воззовёт, и можно выйти, воскреснуть, и так далее. Это довольно сильно напоминает то, как и многие из нас (из христиан, в том числе) воспринимают все беды, несчастья и безобразия, которые происходят в нашей жизни. И в нас самих действует этот психологический механизм, что мы переносим свою надежду, своё упование в эсхатологическую перспективу, ко времени Страшного Суда, где Бог на Своём Суде всё восстановит – правду, справедливость, и так далее. Так что этот поворот, так сказать, в ощущениях Иова действителен и по сей день.

14Когда умрет человек, то будет ли он опять жить? Во все дни определенного мне времени я ожидал бы, пока придет мне смена.

Слово «смена» правильнее перевести как «перемена», и это нам напоминает слова апостола Павла «не все мы умрём, но все мы изменимся». А здесь это как бы некая вариация на ту же тему: Иов говорит «мы умрём – и лишь только тогда мы изменимся». Но важно то, что мы изменимся. Важно, как у Павла, как и у Иова, это сочетание темы смерти с темой изменения человека. Понятно, что означает у Павла это изменение: переход в состояние нового тела, новой души (как он сам говорит, что бывает тело душевное, а бывает тело духовное), которые соответствуют новому миру – Новому небу, Новой земле, Новому Иерусалиму. Такой чёткости, конечно, у Иова здесь нет, но есть намёк на это – на то, что вот такая перемена к лучшему возможна после того, как Господь воззовёт его из Шеола.

15.Воззвал бы Ты, и я дал бы Тебе ответ, и Ты явил бы благоволение творению рук Твоих».

Многие комментаторы воспринимают так, что это как бы ответ на суде у Бога. Нет, конечно, это совсем не ответ на суде у Бога, или если это ответ на суде у Бога, то это ответ на Страшном Суде у Бога, то есть, совершенно новозаветная, апокалиптическая картина: «Воззвал бы Ты» – звучит труба, и Бог воззовёт всех мёртвых, и потребует у них ответа, и они будут стоять перед Ним, и будут книги раскрыты, в которых написаны их деяния, и так далее. И мне кажется, что Иов здесь тоже, совершенно за пределами ветхозаветного богословия, рисует эту картину, когда Бог воззовёт его из мертвых, и он Богу даст тогда достойный ответ. А на самом деле для Иова это даже не «когда-то», в неопределённом будущем, когда Бог его из Шеола воззовёт, ведь он уже и сейчас, с точки зрения Иова, одной ногой в этом Шеоле находится. Потому что дьявол его не убил и физически не отправил в Шеол – это связано с тем, что Бог это дьяволу запретил, а так, во всём остальном, Иов уже полумёртв, поэтому он, на самом деле, говорит здесь о себе, почти как о мёртвом.

16.ибо тогда Ты исчислял бы шаги мои и не подстерегал бы греха моего;

17.в свитке было бы запечатано беззаконие мое, и Ты закрыл бы вину мою.

Этот стих по разным причинам труден для перевода. Одна причина в том, что грамматическая форма, которая здесь употреблена, в русском языке передана как сослагательное наклонение, а её можно передать как изъявительное наклонение и настоящее время: «Ты исчисляешь грехи мои, не подстерегаешь греха моего». Слово «подстерегаешь» – о нём тоже хочу сказать. Это еврейское слово «шамар» – «сторожишь». А сторожить-то можно по-разному: можно сторожить в смысле «подстерегать», а можно «сторожить от греха». Бог, как сторож от греха, чтобы не совершался этот грех. И дальше (тоже читая, как настоящее время): «в свитке запечатано беззаконие моё, и Ты закрываешь вину мою». Но так или иначе, если это связать с эсхатологической картиной, которая нарисована в предыдущих стихах, то, чуточку отходя от конкретной грамматики того, что здесь сказано, понятно, что здесь речь идёт о грехе. Что может сказать Иов в этой эсхатологической перспективе о грехе? При том, что он за собой греха не знает, твёрдо на этом стоит (он не говорит, что на нём греха нет, он говорит «я его не знаю, как я могу признаваться в том, чего я не знаю? это означало бы солгать. Неужели я буду лгать Богу?». Такая его позиция. Да, но это о его личных грехах идёт речь. А о первородном грехе? О грехе, лежащем в самой природе человека, который называется в еврейском богословии «эц-ха-ра» – семя зла, которое находится в человеке? По нашим современным христианским понятиям, главное, что Христос сделал (Спасение), – это то, что Он ветхого Адама (как пишет апостол Павел) от этого первородного греха исцелил, открыл ему путь к выходу из состояния первородного греха – путь, который до этого был запертой дверью. Теперь это открытая дверь, и можно выйти. Я думаю, что здесь вот об этом идёт речь. Иов говорит сразу как бы о двух смыслах понятия «грех»: о своём личном грехе (который, может быть, где-то и есть, но он запечатан, и Иов его не знает). И о первородном грехе, который, конечно, в людях есть, но в этой эсхатологической перспективе Бог его снимет.

18Но гора падая разрушается, и скала сходит с места своего;

19вода стирает камни; разлив ее смывает земную пыль: так и надежду человека Ты уничтожаешь.

До этого он говорил о дереве, которое (даже когда оно срублено) воскресает. А почему оно воскресает? Потому что в природе есть энтропия (разрушение). Неживое этой энтропии, конечно, подвержено. И даже горы стираются в пыль. И мы сегодня сидим на каких-то былых палеозойских горах, которые здесь были четыреста миллионов лет назад. Но живое с этой энтропией борется, и побеждает её, как то дерево. То есть, на природу можно посмотреть в двух этих аспектах: как на некое безнадёжное сползание куда-то в ничто (возрастание энтропии), и как на борьбу с энтропией и воскрешение – то, что что нам являет живая природа, дерево, и так далее. Возникает вопрос: а для духа чтоближе? Иов нам приводит пример и того, и того. И опять это такой большой вопросительный знак – что ближе к духу человека: постоянное, так сказать, размывание, распадение, сползание куда-то – или постоянная борьба и воскрешение?

На слова «надежду человека Ты уничтожаешь» возникает вопрос: а что, собственно, Иов здесь понимает под «надеждой человека»? Если он понимает под надеждой человека, скажем, надежду на будущее воскрешение – то он сам только что сказал, что Господь не только не уничтожает, а в каком-то смысле это обещает. Если под надеждой понимать надежду на то, что вот эта жизнь на этой земле продлится бесконечно, и будет у нас здесь, на этой земле, «майский день, именины сердца», всё на этой земле будет хорошо – то сказать, что Бог уничтожает эту надежду, было бы несправедливо, потому что Бог такую надежду никогда человеку не давал, люди сами себе это придумали. Ну, мы же помним: коммунизм – это будущее всего мира, всё у нас будет хорошо, каждому по потребностям, от каждого по способностям, и так далее – такая, как говорится, утопическая картина. Но нельзя сказать, что Бог это уничтожает, потому что Он этого не давал. Но это всё не главная надежда (и даже надежда на воскресение в контексте Иова – это не главная надежда). А главная надежда – это надежда наосмысленность существования человека. И вот эту надежду Бог не только не уничтожает, а Он – единственный источник этой надежды, Он её даёт. Поэтому слова Иова «надежду человека Ты уничтожаешь» надо понимать, как риторический вопрос, где Иов Бога как бы спрашивает, как такой подданный Великого Царя: «и надежду человека Ты уничтожаешь, да?» – в надежде на то, что Он ему ответит: «Нет-нет, конечно, не уничтожаю. Ты надейся, всё правильно, и надежда твоя сбудется». Собственно, Иов на то и надеется, что эта его надежда не будет уничтожена, что она не пустая, что она с ним (это надежда в надежде, если можно так выразиться).

20Теснишь его до конца, и он уходит; изменяешь ему лице и отсылаешь его.

Слово «теснишь» – это неточный перевод того, что правильнее перевести как «одолеваешь» его. А что значит, что Бог одолевает человека? Что Он с человеком делает? Убивает его, что ли? Нет. Бог двигает его с той точки, где человек желает находиться в неподвижности. Причём иногда такими неприятными человеку способами – просто толкая его – двигает его на миссию, на исполнение Замысла Божьего об этом человеке и обо всём человечестве – ровно то, что происходит с Иовом. Да, Бог его теснит, Бог его одолевает, потому что Он его подталкивает туда, куда сам Иов не пошёл бы ни за что, так, как и его друзья – они не собираются в непознанное пространство, в непонятную близость с живым Богом, где они просто висят в пустоте, не зная даже, на что опереться – на какие догмы, на какое богословие. Бог Иова туда вытолкнул – вот что означают эти слова «теснишь его до конца». А «отсылаешь его» – это слово можно перевести по-другому: «посылаешь его» – да, посылает его, действительно, на миссию. «Изменяешь ему лицо» – это опять это слово о перемене, смене – то, о чём мы с вами говорим: сотрудничество, соработничество человека с Богом подразумевает постоянные перемены.

И, наконец, последние стихи:

21В чести ли дети его -- он не знает, унижены ли -- он не замечает;

22но плоть его на нем болит, и душа его в нем страдает.

«Душа его в нем страдает» правильнее перевести как «душа его в нём жалуется». То есть, это он после разговора о судьбе человека во вселенском масштабе опять возвращается к самому себе, к своему положению. Ну, это понятно, это естественно, с этого всё и началось. Причём, он до этого говорил всё время о человеке в Шеоле, то есть, о человеке в смерти, в посмертии, а здесь эта его картина как бы накладывает два слоя друг на друга: человека умершего, и человека живого, но находящегося в таком положении, как Иов. Почему накладывает? Потому что он сам, как я уже говорил, находится именно в этом положении – человек живой, и при этом уже одной ногой стоящий в Шеоле. Вот отсюда, от этой двойственности его положения, и вся интонация этой главы, которая, с одной стороны, содержит в себе искорки надежды, а с другой стороны, вся, тем не менее, выдержана в интонации печали, пусть постепенно и просветляющейся, но всё же печали – от того, что Иов одной ногой уже в Шеоле, а другая нога – он нигде не стоит этой ногой, он её занёс, чтобы куда-то её поставить – не в этот мир, а куда? Куда-то ближе к Богу поставить эту свою вторую ногу. В этом весь смысл, весь сюжет этой книги – то, как Иов переносит эту свою ногу туда, к Богу.