«Тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною… Алеша стоял, смотрел и вдруг, как подкошенный, повергся на землю.

Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая слезами, и исступленно клялся любить во веки веков. „Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои“, — прозвенело в душе его. О чем плакал он? О, он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны, и „не стыдился исступления сего“. Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров Божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, „соприкасаясь мирам иным“. Простить хотелось ему всех и за все, и просить прощения, о! не о себе, а за всех, за все и за вся, а „за меня и другие просят“, прозвенело опять в душе его. пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты».

Алеша Карамазов становится бойцом за дело Господне, приобщившись земле, Раскольников получает освобождение от внутреннего ада, прося прощения у земли, Хромоножка проповедует ту же «религию» матери–сырой–земли. И души их с трепетом соприкасаются мирам иным. Что–то вроде инициации совершается с тем, кто приобщился к тайне земли: они встают на ноги переродившимися, окрыленными, другими.

Если это и «язычество», то вполне христианское, ибо Господь Иисус Христос оживотворил в своем духовном теле все тело земли. В Евхаристии тело земли становится телом воскресения. Православная космология уже потому геоцентрична, что она христоцентрична. Во Христе соединилось несоединимое — метафизическое небо и панкосмическая земля. Отдаленнейшие солнечные системы — только космическая пыль, которая вращается вокруг Креста. «.И голос Его — как шум вод многих. Он держал в деснице своей семь звезд.» (Откр., 1,16). Земля — не только планета, она панкосмична, она символически раскрывает отношение человека к планетам, галактикам и т. д. Мир должен стать брачным чертогом, храмом и евхаристическим даром (См. Olivier Clement, «Le Christ, terre des vivants»).

Великая космическая мать

У многих народов, не имеющих между собой никаких исторических контактов, земля считается матерью всех людей. Самые ранние свидетельства человеческой культуры и религии посвящены Матери. Самые ранние культовые фигурки времен палеолита изображают материнские божества. Все живое рождено Матерью и питается ею. Это космический прачеловек. Земля прежде всего, она воплощает собой материнское начало. У многих народов существует обычай закапывать маленьких детей (умерших до определенного возраста, в Индии, скажем, до двух месяцев) в землю, тогда как всех других умерших сжигают. Закапывая детей, ожидают быстрого воскресения, рождения из земли. У многих народов существует также поверье, что душа умершего непременно возвращается в землю. Во множестве культур новорожденных и умирающих кладут в землю. Повивальную бабку называют «земляной матерью». Вечное повторение «умри и будь» связано с матерью–землей.

Культ матери–земли был распространен повсюду: на Олимпе, в Дельфах, Афинах почитали Гею. В Малой Азии мать–земля звалась Астартой, Дианой, в Египте — Изидой.

О связи человека с землей говорится и в библейской традиции: Адам взят из земли. Он прачеловеческое «земляное существо». Уже потом только возникли сегодняшние мужчина и женщина (Быт., 2,7). Но в Ветхом Завете земля более не мать людей, а лишь сырье для их «изготовления». Патриархальный монотеизм Яхве разрушил матриархальный пантеизм более ранних религий благодаря мужскому пониманию Творения. Структура осталась прежней — «земля еси и в землю отыдеши» — но изменился субъект.

Остался и символ пшеничного зерна: «Но скажет кто–нибудь: «Как воскреснут мертвые? И в каком теле придут?» Безрассудный! То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет» (1 Кор., 15, 35–36).

Психоанализ земли

В двух своих книгах о земле: «Земля и сны воли» и «Земля и сны отдыха» («La Terre et les reveries de la volonte» и «La terre et les reveries du repos») французский философ Гастон Башляр дает развернутое описание архетипа «земля». Читая эти книги, невольно приходишь к мысли, сколь по–разному понимают «землю» люди Запада и люди России. Приведем примеры. Прежде всего, Башляр пишет о земле, как о чем–то твердом и сопротивляющемся. Земля — партнер нашей воли, ибо любое сопротивление требует от нас волевого усилия. «Мечты о земле — это мечты о власти и воле, они сконцентрированы в комплексе Медузы» (т. 1, стр. 12). Если сравнить с русской, да и не только с русской, а вообще с древней «материнской» традицией, то бросается в глаза противоположность в понимании земли. Не «враждебность, которая нам ближе всего остального» (Рильке), не сухость, а всепринятие и мягкость. Мать–сыра–земля характеризуется не застывшей, «медузьей» сопротивляемостью, она сыра и мягка, она не скупится, и щедрости ее нет пределов: «Когда любишь ее (землю —Т. Г.), поишь–кормишь своим потом и трудом, земля никогда не обманет, и, если потом погрузить в нее руки, вот как сейчас, всегда найдется что–нибудь пригодное для еды. Когда–то, еще совсем молодой, она удивлялась и простодушно радовалась, какой нерасчетливо щедрой оказывалась земля: приняв крохотное зернышко, отдавала огромный турнепс, одно маковое семя превращалось в большую головку мака, набитую тысячами подобных семян. И ей становилось весело от надежности человеческой жизни, получившей в услужение себе такое доброе и обильное существо, и запах земли, запах свежей зелени были для нее осязаемыми признаками доброты бытия» (Анатолий Ким, «Луковое поле»). А вот, наряду с художественно–символическим свидетельством, высказывается на тему бесконечности земли советский ученый Василий Робертович Вильямс: «Почва делает конечное количество элементов бесконечным. Происходит это потому, что почва задействована в целом ряде биосферических циклических процессов. Элементы, находящиеся в почве. могут вступать практически в неограниченное число контактов, образовывая практически бесконечное число связей. Почва — составная часть почти всех биосферных круговоротов веществ. Новые данные говорят о том, что почва, возможно, играет в биосфере существенно более важную роль, чем считалось до сих пор» («Знание — сила», 2, 1988).

Отношение волевое и насильственное, о котором говорит Башляр (еще раньше него материю связал с волей Шопенгауер), сегодня изобличило себя как преступное. И не только сегодня. Православная Русь знала жалость к земле. Вот ритуал исповеди и покаяния земле:

Не надо много говорить о том, что стало с землей, с природой вообще, превращенной в объект прометеевского хищного использования. Слава Богу, мы живем в век экологического осмысления и покаяния.

Современный мир погряз в блуде труда, предался фетишизму работы. Это мир истеричной и безостановочной деятельности. И здесь воля связана с разумом. Зависимость давно обнаруженная. Как писал Ницше, воля хочет вечного возвращения. И как комментировал его Хайдеггер: вечное возвращение — это возвращение логических законов. Разум может постичь только прошлое, только то, что остановилось. Механический характер сегодняшней европейской цивилизации — продукт возвеличивания воли и разума. Земля же недостижима ни для предприимчивого Фауста, ни для «дерзновенного» Прометея, ни для равнодушного «человека без свойств». Земля открывается слезам, беззащитности, податливости. Она взывает к иррациональному в человеке.

По Башляру, ответ на «твердость материи» — сжатость рабочей руки, сила кулака. Работа принадлежит к атрибутам материи. Работа указывает с наибольшей конкретностью и точностью на причинно–следственные связи, господствующие в мире. Эти мысли Башляра типичны для западного отношения к реальности. Существовать для западного мыслителя значит натыкаться на границу. Негативное вдохновляет и на мысль, и на жизнь. Православная, восточная традиция — другая. Здесь не «контра» определяет направление сознания. В православной иконе нет теней, в православной аскетике нет туманных и двусмысленных переходов от зла к добру, и от добра ко злу. Здесь растут «из силы в силу» и преображаются из света в свет.

Аскетически–православное отношение к земле аристократично. Иерархия (даже в работе) не нарушима. Земля остается матерью–кормилицей. У нее просят прощения. Раб и господин у Башляра, по гегелевской формуле, меняются местами (у Гегеля благодаря абсолютному страху и работе раб занимает, в конце концов, место господина). Духовно–аристократическое отношение основано на дифференциации, то есть на несмешении (об этом говорили Деррида, Делез и др.). Раб остается рабом Божьим, господин остается господином, будучи, по–евангельски, слугой всех. Так безотказно нам служит госпожа–земля.

Как мы уже сказали, для Башляра земля и материя олицетворяют причинно–следственные связи. В сегодняшней перспективе ложность подобного утверждения становится вполне очевидной. Земля стала чем–то маленьким (в век космических скоростей), она, как никогда, беззащитна, нага. Перед лицом многих сегодняшних и грядущих катастроф земля выступает как целое. Холистический подход сегодня царит не только в теориях нью–эйдж. Причина и следствие меняются местами, они попросту исчезают, ибо событие совершается во всем объеме целого.

Но у Башляра есть не только «сны воли», но и «сны отдыха», идеи, которые нам могут пригодиться: о простоте земли, об интимности ее, о бесконечно малом земного. Эти мысли вплотную подводят к связи земли и Церкви.

Мать–сыра–земля и Церковь

Символ космического прачеловека перешел и в христианство. Непосредственной точкой соприкосновения была космология Стои, где мир — видимое тело невидимого Бога, а Бог — невидимая душа видимого мира.

При этом сместился акцент: не в символах творения мира, а в христианских представлениях о спасении встречается мысль о пракосмическом человеке.

«В Котором мы имеем искупления Кровью Его и прощение грехов. Который есть образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари. Ибо им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, — все Им и для Него создано. И Он есть, прежде всего, и все Им стоит. И Он есть глава тела Церкви. Он — начаток, первенец из мертвых, дабы иметь Ему во всем первенство, ибо благоугодно было Отцу, чтобы в Нем обитала всякая полнота, и чтобы посредством Его примирить с собою все, умиротворив через Него, Кровью креста Его, и земное, и небесное» (Кол., 1, 14–20).

Развертывается космическая литургия, Христос становится главой, а вселенная Его телом, единство мироздания выявляет себя как единство одного человека, космического Адама. (Читай об этом: Hans Urs von Balthasar, «Kosmische Litugie», Jurgen Moltmann, «Gott in der Schopfung»).

Церковь, «которая есть Тело Его, полнота, наполняющая все во всем» (Эф., 1,23) становится «матерью всех верующих». Символ Церкви — Божья Матерь, Дева Мария, освящающая собой и мать–землю. Как сказал святой Киприян: «Не может тот назвать Бога Отцом, кто не считает Церковь Матерью. Из ее лона мы вышли, ее млеком возросли, ее духом оживлены».

Церковь в сегодняшнюю эпоху можно еще в большей степени сравнить с живым организмом, чем это было раньше, во времена апостола Павла, во времена Вселенских Соборов или во времена Хомякова.

Сегодня мы видим, что смерть Бога и угасание Духа привели и к смерти всего живого (ибо только Дух Святой животворит). В едином, бедственном, положении оказались леса и воды, птицы и рыбы, поэты и мечтатели, дети и ангелы. Век технологии (а за последние 30 лет был сделан огромный скачок в этой сфере) объективировал последние островки спонтанности, интуиции, инстинкта. Компьютер вытеснил воображение. Искусственное подменило собой естественное. И во многих западных церквях стало холодно. «Институция», бюрократия победили и тут.

Восточная, православная, Церковь всегда в большей степени несла в себе материнский дух (дух Матери Божьей), была более «марианской», чем «петрианской». И сегодня ее теплый, пещерный мир, мир мерцающих лампадок, естественных слез и таинственных песнопений позволяет забыть, что где–то есть бесчеловечное царство из неона, стекла и бетона.

В наше время даже такие далекие от христианства мыслители, как Хайдеггер, приходят к выводу: «Дух как Дух жизни должен быть еще более растением, чем само растение, и более животным, чем само животное» («Комментарии к стихам Гельдерлина»).

Дух, живущий в Церкви Божьей, постигаем лишь изнутри. Здесь нужна новая «философия жизни», новое разделение на внутреннее и внешнее. Божья Матерь нам ближе, чем мы сами себе. Каждый, кто когда–то в молитве соприкоснулся с этим опытным фактом, скажет, что знание о Матери Божьей и о Церкви — самое интимное из человеческих знаний. Под «внутренним» мы имеем в виду, конечно, не психологический опыт, не опыт страстей, регрессии, романтизма. Это внутреннее интенционально. На самом деле его источник всегда лежит извне, в Откровении, Благодати, в Таинствах. Но это внутреннее нельзя объективировать, идеологизировать, превращать в механизм. Органическая Церковность конструируется благодаря непрестанному вторжению Святого Духа. И если уж говорить о возможной «философии Церкви», то ее метод будет противоположен методу Фихте и Гегеля. У Фихте субъект порождает сам из себя историю и реальность. Фихте движим пафосом внешнего покорения, мегаломанского рывка вперед, к бесконечно большому.

Бесконечно–малое Церкви символизировано Евхаристией. «Атом» Евхаристии переворачивает весь мир. Бесконечно–малое Церкви символизировано и образом Божьей Матери , самой «незаметной», молчаливой и кроткой. Вместе с тем, «Чрево Твое пространнейшее небес». Она вместила в себя не только всю вселенную, но и того, Кто больше вселенной.

Если философия Фихте не имеет конца и должна быть бесконечно «раскручиваема» и дополняема, то философия Церкви может довольствоваться всегда самым ничтожным: фрагментом, жестом, мгновением. В каждой клеточке органического церковного бытия отражается вся Церковь. В каждом фрагменте — вся литургия, в каждом движении церковного человека видна его церковность. Павел Евдокимов говорил о «православном инстинкте». Церковный человек безошибочно узнает другого церковного человека.

Во второй половине 20–го века это особенно важно — любить не только Бога, но именно Церковь, ибо Дух Святой воплотился здесь во всей конкретной силе. Через Церковь можно возродить и любую другую жизнь: «Всякое дыхание да славит Господа».

Путешествуя по всему миру с докладами о русской Церкви, я повсюду встречаю людей, чувствующих именно ее, Церковь. По их загорающимся глазам я понимаю, что и в Западной Европе знание о ней не умерло. Отошли в прошлое интерес к политике, к диссидентству, к феминизму, к марксизму, к поискам абстрактного «смысла жизни». Но все сильнее дает себя чувствовать братство людей, живущих в Церкви.

Как уже писалось не раз, объяснить, что такое Церковь, нельзя. Это нечто совершенно простое (отсюда особая интимность церковного опыта). Чтобы что–то сказать об этой простейшей «субстанции», нужно было бы постоянно преувеличивать и поэтизировать, впадать в барочные и прочие крайности. Ибо только так, через многословесную апофатику, можно указать на противное ей — простоту. Конечно, нельзя забывать и о катафатическом языке Откровения, но это уже совсем особый, редкий случай.

Мы можем сказать, что живем в эпоху Святого Духа. Конечно, не в смысле Иохима Флорского или Мережковского, или Эрнста Блоха. Такое преобладание Святого Духа в наши дни мы можем интерпретировать лишь метафорически. Наступила эпоха радикально–апокалиптическая, эпоха выбора между жизнью и смертью. И выбор этот действителен не только для христиан. Если раньше наука еще считалась чем–то нейтральным, то теперь все большее количество ученых в смущении, а многие западные, увы, большей частью западные ученые так и вообще стыдятся быть учеными. Природа перестала быть только «фоном» для отдыха и путешествий, через нее заговорил Дух. Сегодняшняя эмпирика апокалиптична сама по себе. Механистичности европейско–американской цивилизации, функционализму ее скудоумных институций противостоит, как никогда, первозданность и девственность остатков природного мира. Новизна и чудо — вот чем притягивает нас вечно обновляющаяся земля, не стареющая, щедрая, плодоносящая. Она сегодня несет рай и жизнь. Она в наши дни, как никогда, символизирует животворящий Дух Святой. «Побеседуй с землей, и наставит тебя» (Иов., 12, 8).