«Животным перерезают голосовые связки, чтобы более не слышать их крика».

Ойген Древерман

«Аристотель или Декарт? Я часто спрашиваю себя, кто заслужил большего осуждения в глазах моих современников? (Если бы они вообще их прочли). Первый, оправдывающий рабство «природой вещей», и второй, так потрудившийся над противопоставлением человека и животного, что стал рассматривать животных как простые машины».

Лук Ферри

«Новый экологический порядок»

Пишущие об истоках садистско–потребительского отношения к природе часто начинают с 17–го века. В это время Декарт, введя разделение между «вещью мыслящей» и «вещью протяженной», приговорил животных быть бездушными машинами. Декарт положил начало позднейшему разделению на субъект и объект и тем самым объективированно–бесчеловечному отношению ко всем существам, не наделенным картезианским «когито».

Лишь человек может чувствовать, познавать, сомневаться, страдать. Объекты же (то есть вся остальная тварь) бесчувственны, не способны к переживанию и опыту, мертвы. И животные, и тело человека относятся к миру неживых машин. Они инструментальны, человек, как хозяин мира и природы, должен заставить служить себе силы воды, ветра, земли.

Декартовскому «прометеизму» вторит любимый советский наукой Бэкон: «Знание — сила».

Другой философ, заложивший основы мировоззрения Нового Времени, Джон Локк, редуцировал свойства целого к сумме движущихся атомов и молекул. Дух был назван чистым листком бумаги, на котором нет ни следов традиции, ни намека на соборный, космический опыт. Таким образом был провозглашен чудовищный индивидуализм, который усиливался с растущей секуляризацией европейской жизни. Соединившись с хюбрисом науки, он привел нас к тому, что имеем сегодня, вставших перед выбором «экология или варварство». Только сегодня мы стали понимать, что антропоцентризм, выродившийся в «гуманизм», означает тиранию и отрицание жизни. Справедлив вопрос французского философа Лука Ферри: «Возможен ли гуманизм не метафизический, не диктаторский?» Вся практика 20–го столетия — гуманизм большевистский на Востоке и «либеральный» на Западе — отвечает «нет».

Даже деление на материю и дух сегодня представляется грубым и невозможным. Вообще, любой дуализм (а дуализм вовсе не принадлежит христианству, как принято иногда думать) опровергнут даже с позиций все того же нераскаявшегося картезианского «когито». Хайдеггер, Вайтхед, Нильс Бор, Гейзенберг, Вайцзеккер и многие–многие другие вышли за пределы субъект–объектного дуализма.

Животные, как молчаливое и таинственное «другое», были использованы вначале романтиками, а потом и философией жизни в борьбе со скучным и пошлым рационализмом. В начале 20–го века в очередной раз началась «идеализация» природы, в частности, животных. В традиции Шопенгауэра и Ницше животное лучше, благороднее, честнее человека. «Белокурая бестия» — идеал грядущего, сверхчеловеческого будущего.

Рильке считал, что животные открыты целому бытия, что природа «рискует» больше всего, т. е. более всего близка к истине.

В животных есть то обаяние первозданности, которое утеряно усталыми людьми, та языческая сила, от которой ждут творчества, прыжка в неизвестное. Соприкосновения с другими мирами: «Мы ждем, что дыхание животных вдруг породит неслыханные слова» (Элиас Канетти).

Животные обладают инстинктами, человек страстями. Но как сказал еще св. Григорий Нисский, страсть — это «очеловеченный инстинкт». «Последний человек», тот что «моргает», лишен не только благородных чувств, но и всяческих страстей. Не способен не только на «подвиг», но и на «грех». «Последние романтики» (прежде всего Ницше) писали о страстях, желали, чтобы страсть была непременно «великой».

Бог умер, в еще большей степени умер и человек. Осталось лишь животное.

Животное — мир, замкнутый на себя. Своя судьба, своя безгрешность — если бы животные могли грешить, они стали бы святыми.

«Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божьих, — Потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, — в надежде, Что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих.

Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим., 8,19–22).

Звери брошены в котел страдания, страстей и насилия лишь благодаря падению человека. Но если у нас есть долг любви, то почему же не признать за животными «право на бессмертие»?

Зверь начала века эстетически благороден. Мир зверя — мир загадки. Красота, тайна, замкнутость животного мира вдохновили экспрессионистические «иконы» Франца Марка.

После Первой мировой войны «философия жизни» сошла на нет, вернее, выродилась в идеологию и практику смерти.

Лишь в самое последнее время в культуре и философии опять появился «дискурс о звере». Только сегодняшний, «постмодернистский», разговор пронизан не столь эстетическими, сколь этическими мотивами. Вместо «философии жизни» возникла «философия исчезновения», вместо восхищения и идеализации — чувство вины и солидарности.

Богословы, указывая на гуманистическую гордыню исторического христианства, прибегают к другим, исчезнувшим религиям.

Характерен здесь пример самого популярного ныне в западном мире богослова Древермана (сразу же скажу, что с большинством других его идей я не согласна, но его критика высокомерного «христианского» антропоморфизма достойна всяческого внимания). Платон (под влиянием Пифагора) еще считает, что не только человек наделен душой, ею наделены и животные. Вообще, граница между «душой» человека и «душой» животного размыта. Христианство, возвысив человека над всем остальным, порвало с этой традицией. Связь между животным миром и миром человека была разорвана. «И как всякая доктрина, эта, христианская, была слишком узкой для того, чтобы быть справедливой, она оказалась жестокой и на практике» (Древерман, «О бессмертии животных»). Религия «любви» в действительности была гораздо менее любовной, чем, например, мифология древних египтян. «Для них животные были посланниками богов или персонификацией божественного, постоянно связанного с человеческим. Эта вера в единое начало всей жизни распространялась так далеко, что, когда египтянин умирал, он брал с собою в вечность всевозможных животных: кошек, крокодилов, птиц и т. д.» На том свете умерший исповедовался так: «Я не отнимал у животного ни корма, ни травы», «Я не обижал никакую тварь». Египетская этика дает животным право выступить с жалобой против человека. В одном из папирусов, найденных в пирамиде, написано: «Не найдено ни одной жалобы со стороны быка против Н.»

Как правильно замечает Древерман, эти вещи совершенно немыслимы на христианском Западе. Если бы такая традиция и существовала, она должна была бы развиваться согласно Библии. В позднем иудаизме мы единственный и последний раз наталкиваемся на ее след: в книге Еноха описывается, как на том свете животные обвиняют умерших людей.

В предисловии к французскому изданию книги Древермана Луиз Рансе пишет: «А в Новом Завете? Иисус Христос приходит в Иерусалимский храм. Он охвачен яростью, лучше сказать, ужасом. Он увидел обреченных на убиение животных, животных, приговоренных стать ритуальной жертвой: с перерезанными горлами, истекающими кровью. Иисус закричал: «Вы превратили дом молитвы в вертеп разбойников». Он мог бы сказать — в бойню…

Мы, христиане, считаем, что можно убивать животных, потому что у них нет души. Была и такая эпоха, когда в душе отказывали женщине или, когда считали, что женская душа по природе ниже «мужской».

Когда–то «дикари» в Мексике и даже в дохристианской Руси просили прощения у животного, которого должны были убить. Сегодня только маленькая часть общества возвращается к этому космическому чувству вины и солидарности.

Потому что мы вынуждены возвращаться, мы самой апокалиптичностью нашей эпохи (где стихии молча вопиют, время и пространство катастрофически исчезают) призваны к тому, чтобы отказаться от примитивно–индивидуалистического антропоцентризма.

Земле, как целому, грозит гибель. И первыми погибают самые невинные — уже погибли многие виды животных, от них остались лишь скорлупы–имена, безжизненность которых подчеркнута холодной латынью. «Его успокаивает, когда он произносит имена животных. Он гордится этими именами». Этот еще существует.

Этого они еще не уничтожили» (Э. Канетти). Исчезнувшим жертвам посвящают стихи и романы.

Определенный минимализм — знак нашей эпохи. Исчезло настоящее. Пропало время, нет более «априорных форм чувственности». Настоящее утеряно у Беккета (нет цели, конца времени), у Брехта (время должно было бы быть, но его нет); у Арто время, покалеченное и израненное, уже невыразимо. Когда исчезает время, нет и причинно–следственных связей, нет и формы с содержанием. Невозможна никакая идеализация, которая мгновенно перерастает в идеологию. Сегодня не идеализируют животное с романтических позиции «дикой страсти». И вместе с тем растет восхищениенепосредственнымбытием животных. Они не продают, не покупают, не рассчитывают, не играют ролей. В мире, где царит телевидение, т. е. в мире опосредованном, непосредственность животных — что–то редкое, чарующее, сохранившее душу. И вместе с тем, никогда так жестоко не убивали их — в крошечных клетках, где животное всю жизнь подвешено и распято; варварскими, никому не нужными «научными» опытами; садизмом «парфюмерных» экспериментов. Только закрытость от наших глаз всех этих новых способов эффективного доставания мяса и неслыханного производства боли обеспечивает нам «спокойный сон» и «чистую совесть». Анонимность страдания — одна из причин нашего, человеческого, равнодушия. Наш мир рассеял грех. Безликость и безличность государства, партий, рекламы, супермаркетов, компьютеров, — все это противостоит единственности и недвусмысленности животного бытия.

В пустыне, где Господа искушал дьявол, он жил вместе с животными и ангелами. Сегодня весь мир стал пустыней. В нем все громче звучит голос Неба (ангелы) и Земли (животные), все тоньше граница между этим и тем мирами.

Святые животные

Святой Макарий Великий: «Когда пал Адам и умер для Бога, сожалел о нем Творец. Ангелы, все силы, небеса, земля, все твари оплакивали смерть и падение его. Ибо твари видели, что данный им в царя — стал рабом сопротивной лукавой тьмы» (Добротолюбие, т. 1).

«Представь себе царя, у которого есть достояние и подвластные ему служители готовы к услугам: и случилось, что взяли и отвели его в плен враги. Как скоро он взят и отведен, необходимо служителям и приспешникам его следовать за ним же. А таким образом по его пленении пленена уже с ним вместе служащая и покорствующая ему тварь: потому что через него воцарилась смерть над всякой душою и так изгладила весь адамов образ, что люди изменились и дошли до поклонения демонам» (Добротолюбие, т. 1).

Святой Симеон Новый Богослов (X век): «Все твари не хотели повиноваться Адаму — преступнику».

«Итак, тому, кто сделался тленным и смертным по причине преступления заповеди, по всей справедливости надлежало и жить на земле тленной и питаться пищей тленной.

.Видишь, как тогда приняла преступника земля, после того, как была проклята и лишилась первоначальной производительности, по которой плоды порождались из нее сами собой, без труда? И для чего? Для того, чтобы быть обрабатываемой им в потах и трудах, и так давать ему то немногое, что произращает на потребу его, для поддержания жизни, а если не будет обрабатываема, оставаться бесплодной и произращать лишь тернии и волчцы. Затем и все твари. Когда увидели, что Адам изгнан из рая, не хотели больше повиноваться ему, преступнику: солнце не хотело светить ему, ни луна, ни прочие звезды не хотели показываться ему; источники не хотели источать воду и реки — продолжать течение свое; воздух думал не дуть более, чтобы не давать дышать Адаму, согрешившему; звери и все животные земные, когда увидели, что он обнажился от первой славы, стали презирать его и все тотчас готовы были напасть на него, и земля не хотела носить его более. Но Бог, сотворивший всяческая и человека создавший — что сделал? Зная прежде создания мира, что Адам имел преступить заповедь Его, и, имея предопределенную для него новую жизнь, (…) Он сдержал все эти твари силою Своею и по благоутробию и благости Своей не дал им тотчас устремиться против человека и повелел, чтобы тварь оставалась в подчинении ему и, сделавшись пленной, служила тленному человеку, для которого создана с тем, чтоб, когда человек опять обновится и сделается духовным, нетленным и бессмертным, и вся тварь, подчиненная Богом человеку в работу ему, освободилась от сея работы, обновилась вместе с ним, и сделалась нетленною как бы духовною» (т. 1, стр. 373).

В «Бытии» (1,29–30) рассказывается о пище, которую Бог изначально завещал людям и животным. Можно заметить, что как человеку не завещается вкушать мясо, так и среди животных нет еще разделения на хищных и нехищных. И лишь с грехопадением человека появляется, вероятно, это разделение.

В пророчестве Исайи, где говорится о грядущем Царстве, это разделение снова снимается: «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе; и лев, как вол, будет есть солому». В том же пророчестве говорится об исчезновении недоверия человека к живому и живого к человеку; «И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи. Не будут делать зла и вреда на святой горе Моей.» (Ис., 11).

Жизнь святых

Известно, что животные приходили к святым, ибо, по словам Исаака Сирина, «обоняли запах рая».

Медведи посещали преподобного Серафима Саровского. Да и не его одного. Вот рассказ о преподобном Сергии Радонежском: «Посещали его и медведи. Один медведь целый год приходил к нему, и пустынник делился с ним последним куском хлеба, когда же у него бывал лишь один кусок, он его отдавал медведю, а сам оставался голодным, потому что зверь неразумен и не понимает необходимости терпения и воздержания».

А вот о преподобном Германе Аляскинском: «Около его келии жили горностаи. Эти зверьки отличаются своей пугливостью. Но они прибегали к преподобному Герману и ели из его рук. Видели, как преподобный Герман кормил медведя».

В житиях святых можно найти бесчисленное множество рассказов о том, как святым помогали и служили львы, как их спасали своим молоком оленихи, как вороны приносили им хлеб. Возвращались райские взаимозависимости, когда царственное положение человека соделывало его священником для всей твари.

Животные не только «стенают и мучатся» вместе с человеком. Не только ждут усыновления и искупления (Рим., 8,20–23), они уже способны, вслед за святыми и мучениками проникнуть в новый эон, войти в церковь, дерзнем сказать — обожиться.

В житии св. Великомученика и целителя Пантелеймона рассказывается, что дикие звери не хотели нападать на юношу. Тогда были убиты и они. Их трупы были брошены на съедение птицам. Но птицы до них не дотронулись. Трупы животных долгое время лежали на солнце и оставались нетленными. Итак, мы имеем дело с мощами животных.

Говорящие «да»

То, что животные освятились вместе с человеком, говорит не только о наличии у них души (о чем пишут святые Отцы), но и о начатках личностного, персонального. Адам дает животным имена. Но что есть имя, как не «икона» твари? Наименовать, назвать значит преобразовать, поднять до высшего, личностного бытия. Адам — первый епископ. Сам Господь называет себя пастырем овец своих, и звери в раю также знали голос Адама, также спешили к нему.

Важно отметить, что в большинстве дохристианских религий в качестве жертвы Богу приносились животные. В христианстве же Сам бог жертвует Собой. Таким образом, Бог в лице Сына Своего отменяет ветхий завет и отказывается от принятия в жертву животных.

В своей «Небесной литургии» («La liturgie celeste», Friant, 1982) Жан Ковалевский высказывает и второй аргумент в пользу «личного» начала у животных: Бог заключил завет с Ноем. Но, оказывается, не только с ним. «И сказал Бог Ною и сынам его с ним: вот, Я поставлю завет мой с вами и с потомством вашим после вас, и со всякою душою живою, которая с вами, с птицами и со скотами, и со всеми зверями земными, которые у вас, со всеми, вышедшими из ковчега, со всеми животными земными» (Быт., 9,8–10).

«Заключить завет? Что это значит, — спрашивает Жан Ковалевский, — это значит, что у животных тоже была возможность свободного выбора. Завет не заключают с теми, кто не может сказать <да>».

И не только животные говорят «да». Есть в православной традиции тексты, повествующие о «свободном выборе» стихий. В пещи Вавилонской «огонь устыдился лика Троичного». Посох Аарона расцвел, и «солнце позна запад свой». «Всякое дыхание да славит Господа». К концу мира, как пророчествовал Нил Мироточивый, стихии (из–за человеческого лукавства) станут напряженными, начнут спешить. День будет вращаться, как час.

Своими космическими откровениями православие может по праву гордиться. Но тем страннее кажется нам, что «гуманное» отношение к животным установилось ныне, прежде всего в северных, протестантских странах. А в Греции, в Сербии и России только святые и юродивые помнят еще о том, как было в раю. Часто религиозность наша вырождается в магический страх.

Сколько нелепых и позорных мифов существует по поводу тех или иных животных — «козлов отпущения». В Греции, например, я увидела, как одна из монахинь регулярно убивает ящериц. На мой вопрос она ответила, что ящерица — почти что «дьявол», ибо она когда–то залезла в чашу с причастием.

Странно, но факт — облагораживание нравов связано с растущим безразличием и профанизацией, когда реальность, боль, сопротивление исчезают, когда Другое большое не угрожает, не влечет, не воспринимается всерьез. А хотелось бы, чтобы было наоборот, чтобы не человеческий нарциссизм был причиной «хорошего отношения» к твари, а «сердце милующее». Сострадающее всякому страданию, плачущему о стенаниях всего космоса.