В сегодняшнем западном обществе не принято говорить о смерти. Как заметил Мишель Фуко, этот вопрос — совершенное табу, гораздо большее, чем вопрос о сексуальности.

Еще в 18–19 веках смерть была окружена церемониями, была значительным событием. Сегодня же смерть — больше не передача власти. Каждый умирает в одиночку. Абсолютно интимно. Не защищено.

Смерть сегодня разъединила людей, но соединила человека и животного.

Да, «смерть Бога» повлекла за собой и смерть человека и, окончательно обезоруженный, атеистический ум западных мыслителей соединяет человека и животного в их конечном, смертном бытии. Смерть теперь накрепко связывается с животностью.

Вспомним Гофмансталя, его знаменитое «Письмо» Лорда Шандоса, о том, что более он «не будет писать, говорить, что он любит «молчаливые вещи», не принадлежащие миру сему, ненужные, оставленные. «Какое–нибудь ничтожное создание — собака, крыса, жук, сломанная яблоня — мне кажутся прекраснее самой нежной возлюбленной… Эти молчаливые и порой неживые создания открываются мне с такой полнотой, с таким присутствием любви, что мое осчастливленное око не замечает ни одного неживого места во всем моем окружении.»

Литература 20–го века совершила переход от метафоры к метаморфозе. Вспомним о кафкианском «насекомом», о «червяках–шелкопрядах» Бланшо, о «крысах» Гофмансталя.

Бланшо, Кафка, Шульц, Гофмансталь, Есенин (в русской традиции гораздо больше примеров, но читатель сам вспомнит знакомые всем имена) не просто наблюдают за жизнью и смертью щенят, червяков, крыс, волков — они всей душой переселяются в их мир, который не доступен абстрактному пониманию.

Современные философы объясняют подобную «партиципацию» исчезновением антропоцентрической картины мира (см. статьи M. Girard, G. Michaud в журнале Lignes,Humanite /Animalite»;fevr.2009). Произошла последняя деконструкция. Преодолен карнофало–логоцентризм.

Человек преодолен символически. Смерть тоже. Она больше не приходит. Животное — это в том числе и тело, которое носит человек, о котором ему напоминают в момент смерти.

Для любого живого создания все люди — нацисты, для животных вся земля — одна сплошная Треблинка. Эта мысль сегодня пришла на смену — лучше сказать — продолжила мысль Адорно: После Освенцима нельзя писать стихи. Можно только молчать. Поэтому молчат животные. Поэтому молчат люди, скрывая от себя это молчание зверей.

«Банализация зла», о которой говорила Ханна Арендт, — это не просто удивление по поводу безразличного отношения нацистов к чужим страданиям. Зло банализировалось гораздо раньше. Оно — в безразличии огромного большинства человеческих особей, пожирающих мясо невинных животных, знающих об ужасах массового выращивания и индустриального истребления кур, телят, индюшек, поросят и многих других — и закрывающих глаза на эти ужасы. Знающих о бессмысленных «научно–лабораторных» издевательствах над невинной тварью и не протестующих, переводящих разговор на другую тему, опускающих глаза.

Человек привык думать: животное не знает, что такое смерть (очень хорошо знает, не хуже, а лучше человека!), животное не умирает, а «подыхает».

С самой античности философы относились к животному как к обиженному судьбой существу. У зверя что–то отсутствует. У него нет логоса, нет политики, рук, смеха, нет богов, нет смерти. Да, это главное — животное не думает и не говорит о смерти. Но когда мы видим, как кричит и рыдает мама–шимпандзе при виде своего умершего ребенка, можем ли мы утверждать, что животные нечувствительны к смерти?

Эти человеческие предрассудки все более и более разоблачаются перед лицом чудовищных преступлений сегодняшних людей, все знающих, но деградировавших в своем жалком комфорте, не способных даже слышать об истине, тем более действовать по справедливости.

Забытие животного — это самая сущность того, что можно наименовать «трагедией Запада», которая в наши дни стала трагедией всего мира.

Рассказ Исаака Зингера «Забойщик жертв» важен для нашего разговора о смерти и воскресении.

Речь идет о еврее, который ритуально убивал скотину. Он буквально обезумел от вида страдающей твари. Мессия не сможет искупить грехи мира до тех пор, пока не кончатся страдания твари. Они должны иметь право на Воскресение. Все телята, все рыбы, все летучие мыши, все бабочки. «Даже в червяке, ползущем по листику, сияет искра Божья. Когда режут какую–либо тварь, убивают Бога». Кошерный забойщик полностью идентифицировал себя со своими жертвами. Бросил свою невыносимую работу. Пытался уйти в религию. Но не мог видеть Торы, так как она была в кожном переплете. В конце рассказа он кончает самоубийством, топится.

Западный, не знающий православия читатель, покинет вместе с кошерным живодером поле библейской религии и попробует обратиться к буддизму или джайнизму.

Но у нас, в восточном христианстве (особенно в русской религиозной традиции) жива мысль о воскресении всей твари. Жива и идея апокатастасиса.

Апокатастасис — восстановление, возвращение в исходное состояние. В древности о подобном спасении твари говорили Ориген, св. Григорий Нисский, Дидим Александрийский, Диодор Монсуэтский.

В русской религиозной традиции — вспомним Достоевского — эта мысль вдохновила и дерзновенного Николая Федорова, призывавшего воскресить предков, и многих более поздних религиозных философов: Н. Лосского, отца Сергия Булгакова, прот. Иоанна Майендорфа, Е. Ковалевского, Павла Евдокимова, Оливье Клемана. (Чтобы назвать только некоторых).

«Никто и ничто не пропадет в мире, все бессмертно, все существа подлежат воскресению». «Согласно персонализму, не только человек, но и каждый электрон, каждая молекула, всякое растение и животное, даже каждый листок на дереве есть существо, которому открыта возможность, поднимаясь на более высокие ступени жизни, стать действительно личностью и вступить, наконец, в Царство Небесное» (Н. О. Лосский, «Бог и мировое зло», Москва, 1994, стр. 379).

О том, что и природа, и стихии, и звезды, и животные умеют любить и славословить Бога, а значит, несут в себе начатки личного, бессмертного бытия, писал софиолог отец Сергий Булгаков:

«Прежде всего, как следует понимать отношение к Богу. тварного мира? Есть ли он мертвое, безжизненное и неспособное к любви вещество, которое и Бог сотворил, как таковое?» Конечно же — нет. «В слове Божием мы встречаем многократное указание о том, что тварьхвалитГоспода и, конечно,любитЕго, как бы ни уничижалась эта любовь в сравнении с ипостасной: «Небеса поведают славу Божию, творение же руку Его возвещает твердь. День дни отрыгает глагол и нощь нощи возвещает разум. Не суть речи, ниже словеса, их же не слышатся гласы их. Во всю землю изыде вещание их и в концы вселенная глаголы их» (Пс., 18,2–5). Но, может быть, скажут, это язык поэтических образов, не больше? Тогда надо привести тексты, где Дух Божий через Слово Божие обращается к неодушевленной (но отнюдь не мертвой) твари с прямым призывом хвалить Бога, т. е. любить Его: «Хвалите Его, солнце и луна, хвалите Его, все звезды света, хвалите Его, небеса небес и воды, которые превыше небес огнь и град, бурный ветер, исполняющий слово Его.» (Пс., 148,1–9). Далее вспомним дивную песнь трех отроков из 3–ей главы Книги пророка Даниила, которую церковь ликующе воспевает пред Гробом Господним на вечерне Великой субботы, где вся тварь призывается благословлять Господа, т. е. свидетельствовать свою любовь к Нему: небеса, воды, солнце и луна, звезды, дождь и роса, огнь и вар, студ и зной и пещеры и Иордан, и моря.» (Монахиня Елена. «Профессор прот. Сергий Булгаков», Москва 2003. стр. 309).