(Предисловие к сборнику «Христианство и экология». 1997).

«Пустыня растет». Все ближе и дальше. Умирают леса и реки. Скоро мы узнаем, что такое молчаливая весна, весна без птиц. Природа умирает из–за нас. Мы убийцы всего живого. Жизнь, с ее дыханием, с ее органическим движением, мы подменили машиной; и никто — ни животное, ни человек — не способны жить в стрессе, созданном этой машиной.

Компьютеры убивают творческую мысль, телевизоры упраздняют богатство человеческих отношений. Искусственные души и тела, убогое потребительство, трусливый оптимизм, — вот признаки нашего времени. Мертвую цивилизацию мы находим сегодня повсюду — на Западе и на Востоке, на Севере и на Юге. Смерть идеологий поставила человечество перед единой и главной проблемой: сохранить жизнь, которой становится все меньше и меньше. В этом плане мы входим в эпоху Святого Духа, «жизни Подателя», в эпоху благоговения, когда «всякое дыхание» воистину «славит Господа».

Сегодня разговоры об «ответственности» перестают быть пустой болтовней. Если раньше человечество жило с оптимистической мыслью о неисчерпаемости энергий, то теперь ясно: энергия ограничена и все в мире стремится к энтропии.

И если еще пять лет тому назад стены парижских метро пестрели политическими лозунгами типа: «Да здравствует Ле Пен!» или, наоборот: «Долой Ле Пена!», то сегодня их уже нет. Мы читаем: «Не ешьте мяса животных!». Мы видим листовки, призывающие не покупать меховые изделия и т. д. Какое же отношение имеет к экологии христианство?

Христианство основано на воплощении Логоса, «Слово плоть бысть». Центральное таинство в христианстве — Евхаристия, когда мы едим плоть и кровь Господню под видом вина и хлеба.

В Евангелии Господь называется Спасителем, то есть Тем, кто пасет. Само русское слово «спасение» происходит от пастушества. Образ Доброго Пастыря, пасущего овец, горчичного зерна (Царства Небесного), полевых лилий, что прекраснее царя Соломона, птиц небесных, что легки и беззаботны, как сам Господь, — эти и множество других — не просто метафоры. Господь сам именуется Агнцем, и центральное событие Его жизни (Голгофа) связано с этим наименованием.

Все говорит, что пресловутое «спасение души» не означает спасение некой неделимой абстракции. Душа и тело неразрывно связаны. Павел Евдокимов писал: «Человек не обладает телом, человек есть тело». А тело переходит в мир, к телу принадлежат и наше окружение, и «молчание бесконечных миров».

Душа — это не атом, «весящий три грамма», как рассказывала когда–то экскурсовод в музее Оптиной пустыни. Максим Исповедник: «Человек — не микрокосм, а макрокосм». Человек больше всего мира, как лепта бедной вдовицы больше всех других неисчислимых сокровищ.

Душа у греков и в Ветхом Завете — это две разные сущности. у Платона — нечто абстрактно бессмертное. В Книге «Бытия» и в псалмах речь идет о дыхании. «Сокроешь лице Твое — мятутся; отнимешь дух их — умирают и в персть свою возвращаются» (Пс., 103). Душа и дух последовательно связаны с Божественным дыханием. «Всякое дыхание да славит Господа». В Ветхом Завете нет психотерапии — душепопечительства в том виде, в каком оно существовало у Сократа и Платона.

Экзегеты указывают на тот эффект, что в Новом Завете говорится о душе еще меньше, чем в Ветхом. Очевидно, что к этому времени представления о душе находились под сильным влиянием греческой мысли. Христианство же не хочет порвать с еврейскими корнями, с тем, что душа — это что–то «материальное». Целостный характер души как попросту «жизни» важен для христианства. Важно, что душа не противопоставляется телу (сома) как что–то высокое чему–то низкому.

Интересно, чтоnepheschв Ветхом Завете употребляется 22 раза в отношении к животным и людям, и только 7 раз в отношении к людям.

Господь заповедовал проповедовать Евангелие не только людям, но и «всей твари» (Марк, 16.16).

Православная традиция основана на опыте космической литургии. Святой Макарий Великий так описывает онтологическую катастрофу, положившую начало человеческой истории: «Пал Адам. Его падение оплакивали Ангелы, силы, небеса, земли, все твари. Ибо все твари видели, что данный им в цари — стал рабом сопротивной лукавой тьмы». Но, тем не менее, животные отправились вслед за своим царем Адамом в плен. Они остались верны ему и Богу.

Православная святоотеческая традиция даст необычайно богатый материал к осмыслению жизни космоса, стихий, тварей.

Блаженный Максим Исповедник, говоря о видении Петра (Петр видит скатерть с животными), комментирует слова «заколи и ешь»: в природе нет ни чистого, ни нечистого. Нужно признать все видимое как духовную пищу —logoi(сущности). Максим пишет: вещи даже в их видимости, в их диафании подают нам себя как Тело Христа, а их небесные корни — как кровь, как космическую евхаристию. Максим заключает: «Через умное созерцание творения мы проходим к идее Троицы». Само созерцание космоса приравнено к Евхаристии!

Другой великий святой — Григорий Палама говорит о том, что весь космос пронизан нетварными энергиями. Все в мире: от пылинки до звезды состоит из этих нетварных энергий. Энергии не созданы, они вечно исходят из Троичной сущности. Бог, в своей троичности, полностью присутствует в каждой из них.

Весь мир — космическая литургия. И не удивительно, что русские монастыри строились среди лесов, отражались в реках и источниках. Природа и сегодня первая реагирует на святость. В Дивеево в день водворения в монастыре мощей преподобного Серафима Саровского многие паломники видели, как играло солнце, то — расширяясь, то сужаясь. А совсем недавно из–под земли забил еще один чудотворный источник — это было в день перенесения любимой иконы Божьей Матери Серафима из Сарова в Дивеево.

Часто под куполами монастыря сияет радуга, а паломников приветствуют деревья: одно — «врата в рай», другое — «кровавые слезы». Молодая послушница позволила нам взять дивеевской земли у той канавки, вырыть которую завещал преп. Серафим Саровский. Преподобный говорил: «За этой землицей к нам будут ездить со всего света».

В храм было не войти. Тысячные толпы народа — паломники со всей нашей огромной страны — приехали в Дивеево. Но и вне храма молиться было так же хорошо, так же вдохновенно: птицы славили Бога ликующим пением, пронзительно синие цветы сияли, как ризы Ангелов Рублевской Троицы, как царь Соломон во всей Славе своей.

Россия не боялась «пустыни», т. е. не оприходованных человеком мест. Если западная цивилизация испытывала ужас перед «пустотой», то в России любили пустыню и вступали с ней в гармонический диалог. Именно православная цивилизация может дать ответ на экологический кризис наших времен. В ней еще сохранилась та нужная аскеза, которая может противостоять все растущим аппетитам «потребительских обществ».

Наша русская традиция представляет собой своеобразную альтернативу потребительскому обществу Запада, в значительной степени ставшему потребительским в силу своих протестантских корней.

Но что же делается у нас в Православии? Как используем мы данные нам богатства? В том–то и дело, что никак. Нет на эту тему ни книг, ни размышлений. Церковь, конечно, занята строительством, реставрацией того, что было разрушено. Но, тем не менее, преступно молчать о таких важных вещах. Или отговариваться самым нелепым образом. Очевидно, что и старцы могут ошибаться, тем более не знавшие и не любившие животных, — такое квазимусульманское отношение присутствовало у многих греческих монахов (наследие турецкого ига). Но теперь и на Афоне можно встретить совсем других монахов.

«Благоговение перед жизнью» соединяет нас со всякой тварью, со всяким дыханием, славящим Господа. И как верно сказал Альберт Швейцер, современная этика не имеет права заниматься только внутричеловеческими отношениями. Обожение человека возможно лишь как обожение всего видимого и невидимого мира. В России огромные пространства. Это, с экологической и психологической точки зрения, — великое благо. Есть куда спрятаться. Есть и «где развернуться богатырю».

Французский философ Поль Вирилье говорит о дромосферическом загрязнении. О загрязнении усиливающимися скоростями. Он имеет в виду и самолеты, и телевидение, и факс, и Интернет. Катастрофа заключается в том, что все уже дано сейчас, все неподвижно и (как говорит другой философ, Бордрияр) все утопии уже осуществлены.

Пространство в нашей цивилизации сводится к точке, и мы живем в этом точечном доме, окруженные со всех сторон призраками.

Очевидно, что пространство внешнее возвратится к нам лишь тогда, когда мы откроем и освятим пространство внутреннее, в котором легко дышать и Богу, и человеку, и всей стенающей твари.

1997