«Всеми глазами видит тварь открытое. Лишь наше зрение как будто перевернуто и захвачено тупиками».

Р. Рильке

«О Том, что находится вовне, мы знаем лишь из лика зверя; ведь уже в раннем детстве мы вынуждены оборачиваться. Чтоб увидеть оформленное, а не открытое, то, что с такой глубиной сияет в лике зверя. Свободном от смерти.

Только смерть мы видим; свободное животное уже навсегда перешагнуло за свою гибель — смерть позади. Впереди же Бог. И если оно идет, то идет в вечность, как идут колодцы».

Открытость бытия принадлежит животному, а не тут–бытию (человеку, по Хайдеггеру). Безгранично было видение в раю. Там связь с Богом была абсолютной. Человек и животное не прятались, не стыдились, не полагали себе границ. Св. Максим Исповедник считает, что свободной тварь была только в раю, до выбора. Ведь когда живешь целиком в Боге и в целом, то не нужно напрягаться, размышлять, какую из предложенных альтернатив выбрать.

Человек был изгнан из рая, животные (по приказу Бога) последовали за ним. Но они навсегда сохранили в себе отблеск райской красоты. Человек живет в падшем мире, где он не может не грешить (о–грех, непопадание в цель, а попадание в петлю.) Австралийские аборигены говорят: «когда животное было человеком». Дарвин наоборот. Но на самом деле, по высшей, райской логике, животное выше человека. Даже в познании мира. Предполагается, что высшая степень знания — самопознание — дано человеку. Но так ли это?

О Том, что вне нас, мы узнаем лишь из лика животного. Это икона, указывающая на первообраз, на Реальность.

Уже в детстве ребенок, будучи «полиморфно перверзным» (Фрейд) или тронутый первородным грехом существом, оборачивается назад и оформляет свой мир. Открытость истины нам светит лишь из звериной морды «Как много муки в глазах у оного, в глазах у конного лица» (Маяковский о картине Филонова).

Лик животного свободен от смерти. Ибо оно живет по–прежнему в раю. Исчезновение животного всегда позади его («Когда животное было человеком»). Впереди — Бог, Которого животное не предало и у Которого находится в послушании. Как и вся природа. Красота зверей, деревьев, цветов, камней и волн — лишь послушание Богу (Симона Вайль).

В «Сонетах Орфею» Рильке пишет:

«У нас перед глазами ни разу в жизни не было открытого пространства, в котором бы бесконечно расцветали цветы. У нас перед глазами постоянно мир и никогда нигде без ничего: чистота неподконтрольного, которое вдыхают, которое бесконечно знакомо и которого не вожделеют».

У животных нет цензуры, комплексов, табу и прочих сложностей, сопровождающих познание человека. Животное всегда искренно. Человек может достичь искренности, лишь «впадая в неслыханную простоту». Всевидение и искренность (полнота самовыражения) животного — это утопия для человека. Высшая утопия (нигде без ничего), мечта о святости и гениальности, о бесподконтрольности. Животные необычайно смешат нас и забавляют, когда «хитрят», ибо они не могут быть не–простыми, они только неумело подражают человеку в его тюремном, удушливом существовании.

Они чисты, но той чистотой, которая не ищется (ее «не вожделеют»), она была дана в изначально открытом, цветущем райскими цветами пространстве.

Да, у животных нет самопознания («Итак, с самопознанием мы вступаем в собственное царство духа», Гегель), но самопознание — это лишь сознание сознания, определение границ, терминов, рефлексирование.

Животное лучше нас разбирается в сложнейших, не ньютоновских структурах пространства и времени. Да, оно не знает о смерти, но хорошо чувствует ее приближение — как воют собаки, как жалобно мычат коровы.

Почитайте Шелдрейка. Но можно и не читать. Всякий, кто имел домашних животных, знает, как они за минуты, часы, дни знают, что их хозяин возвращается домой.

А ощущение, знание пространства? Когда кот, преодолевая две границы, за несколько недель возвращается назад, домой. Не говоря уже про птиц и про рыб.

«И все же в бодро–теплом звере живут тяжесть и забота великой печали. Его часто касается то, что побеждает и нас — воспоминание. Как будто когда–то то, к чему мы стремимся, было ближе к нам, вернее, и приближеннее к нему — бесконечно более нежным. Здесь — все расстояние, там все близость. После первой родины вторая ему кажется холодной и раздвоенной».

Здесь идет описание рая, в котором животные дышали воздухом любви, нежности и неотчужденности от Бога и человека.

Тварь, как и человек, всегда помнит о первоначальной красоте рая. Она помнит об этом больше, чем человек. Она, в отличие от человека, не виновата, что рай потерян, закрыт навсегда.

Минимализм Рильке — это минимализм обретенной перспективы. Не только Япония дает нам сегодня пример «удавшихся маленьких вещей» (Ницше). Но и исконная традиция: чем мы меньше, тем больше Бог, тем больше и мы.

Тварь остается в лоне. Из психоаналитических исследований (особенно последних двадцати лет, например, Франсуазы Дольто) мы знаем, что младенец находится в «раю», пребывая в материнском чреве — он не знает тяжести, он «подвешен», он живет в райском симбиозе с ударами материнского сердца и с музыкой материнского голоса. Шок, травма рождения связана с выходом из «рая», с обретением тяжести и одиночества.

Птица, преодолевающая тяжесть, «знает все из своего начала», она еще подвешена в небесах райского сада.

«Страна, где каждый день — первый день творения», — так писал Рильке о России, о своей второй Родине, о своем недолгом рае.

Вспоминая о своем путешествии в Россию, он пишет:

В этой лошади поэт открывает бесконечные просторы земли — России, которая поет и слушает и как «белая Индия» (Клюев), или «Индия Духа» (Гумилев), заключает в своем материнском чреве мечты о грядущем (не только прошедшем) рае.

1998