Животные молчат. Из молчания, только из молчания способно родиться великое, правдивое слово. Самая духовная практика христианства — исихазм — связана с молчанием.

Альфред де Виньи, французский поэт XIX века, любил охоту вплоть до того дня, когда его взгляд пересекся со взглядом умирающего волка. Четверо охотников окружили волка, который понимает, что пропал. Но волк идет навстречу врагам, жертвуя собой и защищая волчат и волчицу. Волк, истекающий кровью, молча умирает. Альфред де Виньи поражен этим волчьим достоинством и молчанием.

(«Увы, я подумал, что, несмотря на великое звание «человека»,/ я стыжусь быть им, глупцы мы, люди!/ Только вы, возвышенные животные, знаете, как прощаться с жизнью и всеми ее бедами!/ Перед лицом жизни и смерти лишь молчание можно назвать великим./ Все остальное — слабость./ А, я хорошо тебя понял, дикий путник,/ и твой последний взгляд в самую глубь моего сердца»).

Альфред де Виньи — романтик XIX века. На рубеже тысячелетий мы еще больше ценим молчание. После смерти Бога, после смерти человека, после Гулага, Освенцима, Чернобыля, после смерти всех утопий и идеологий нам остается одно — «пустыня», та, что «растет» (Ницше).

И опять вспоминается Рильке. Сонеты к Орфею:

(Поет Орфей! О высокое дерево, пленившее слух!/ И все молчало. Но даже в молчании/ было новое начало. Намек и преображение./ Звери рвались из тишины, из ясного леса,/ из нор и гнезда./ И было ясно, что они были тихие/ не из хитрости и не из страха, но потому, что слушали./ Рычание, крик, мычание стало для их сердец чем–то мелким.)

Животные слушают Бога. Они не нарушили заповеди и остались в послушании. Послушание — от слушания. Животные живут в обратной перспективе преображения.

Животные достигают того, что недоступно человеку — их бытие абсолютно целостно, их переживания оформляются адекватно и точно. Юлия Кристева («Восстание и не–восстание») пишет о том, что у человека всегда присутствует разница между языком и переживанием. Даже самый маленький младенец не способен себя точно выразить. Поэтому человек — существо изначально утопическое. Животное же прекрасно выражает себя с самого начала.

Животное не лжет. Поэтому нас скорее умиляет хитрость животных, потому что она так далека от человеческих подтасовок.

Рене Жирар пишет о том, что вся ложь человеческого бытия сводится к существованию посредника. Человек в принципе, существо сравнивающее и завистливое. Он не способен к непосредственному, цельному жесту. Он и влюбляется только потому, что подражает действиям других или завидует образам, схемам, рекламе.

В отличие от всегда опосредованного человека, животное всегда непосредственно. Оставаясь в раю, животное всегда живет в вечно настоящем. Господь, призывая к беззаботности, ставил нам в пример птиц небесных, что «не сеют, не пашут», что всегда живут в настоящем, с полным доверием к Создателю. Человек же не способен прочувствовать полноту мгновения, он бежит в прошлое или будущее. Забота — экзистенциал неподлинного. Поверхностного бытия. Так у Хайдеггера. Достоевский же сказал примерно так: я не встречал атеистов, я встречал только хмурых, суетливых людей. Людей заботы.

Кьеркегор в своей речи о «радости» говорит о божественно–радостно–безмятежном бытии полевых лилий и небесных птиц.

«Их проповедь Радости сводится к сегодня, к тому, что „есть“.

Есть лишь одно сегодня и абсолютно никакой заботы о завтрашнем дне. Так радуются лилия и птица не потому, что они легкомысленны, это радость тишины и послушания. Ведь если ты в торжественной тишине сохранишь молчание, заложенное в природе, то завтрашнего утра уже не будет. И если ты будешь в таком же послушании, в каком находится творение, завтрашнего утра уже не будет. Не будет неблагодатного завтра, изобретателя болтливости и непослушания.

Что же такое радость? Что значит — быть радостным? Ты соприсутствуешь со своей истиной, это „сегодня“, это то, что сегодня ты в истине.»

Лилии и птицы услышали слово апостола Петра. И поскольку они простые и доверчивые существа, они восприняли это слово буквально. И как раз эта буквальность помогает им. Невероятная сила заложена в этом слове, но только в том случае, если его воспринимают буквально. Если же его воспринимают не совсем буквально, то оно в большей или меньшей степени теряет свою силу, превращаясь в пустую словесную формулу. Нужно быть простым, чтобы воспринять его буквально. «Все заботы наши возложите на Него» (Петр, 1,5,7). Вот это, безусловно, и делают лилия и птица.

Рилке как никто другой понял звериную душу. Животное рискует больше, чем человек, потому что ближе к бытию, к его целому. В «Дуинесских элегиях» Рильке говорит: «Всеми глазами созерцает тварь открытое. Лишь наш взгляд извращен и ставит всему ловушки, окружая ими свободный выход твари. Лишь смотря в лицо зверю, мы можем узнать, что находится вне». Поэтому и молчит животное, ибо целое бытия — абсолютная тайна, постигаемая лишь в молчании. Даже Зигмунд Фрейд предпочитал общество зверей всякому другому. Вот его слова: «Человеческому сообществу я предпочитаю общество животных. Конечно, дикое животное жестоко. Но пошлость — это преимущество лишь цивилизованных людей».

«Я думаю, я могу идти к животным» — так называется стихотворение Волта Уитмена.

Животное — это Друг и Другой. Не зря, иллюстрируя примерами свою книгу «Я и ты», Мартин Бубер говорит о встрече глазами с животными, о глубоком понимании между человеком и зверем. И обличитель людских жестокостей Шопенгауэр восклицает:

«Смотря на животных, мы испытываем восторг. Это происходит оттого, что мы видим собственную сущность, только в упрощенном виде».

В мире, где все стало искусственным и ненастоящим, где оболочка и упаковка важнее содержания, где асфальт задушил траву, в мире исчезновения жизни звери просты и бесконечно счастливы и благодарят Бога за одно только то, что живут. Они для нас пример и образец.