И здесь мы подходим к еще одному образу животного страдания. Элиас Каннети писал: «Животные не знают, что мы им дали имена». Дать имя для христиан значит — приблизить, персонализировать живое существо. В имени — тайна жизни и смерти. Дав имена животным, Адам стал (как пишут святые Отцы) их епископом. Животные превратились в наших братьев, друзей, партнеров.

Но есть и другая, отличная от христианской, традиция. Она представлена еврейской мыслью. В новейшие времена она развивается Теодором Адорно и Вальтером Беньямином. Человек назвал животных, как он хотел (Бог при этом был Смотрителем). Животные немы, ибо они — страдающая часть истории. Они названы, запечатлены, завоеваны.

Проблема перевода встает у Адорна как проблема возможного ответа твари человеку, ее освобождения. Ту же мессианскую задачу ставит перед собой и Вальтер Беньямин.

В своей книге о Густаве Малере Адорно комментирует его песнь «Летнюю смену», а также проповедь св. Антония Падуанского рыбам. Он пишет: « Музыка усваивает поведение животных, как будто бы, идентифицируясь с их закрытым миром, она ищет способ смягчить проклятие, упавшее на животных». Она дает голос тем, у которых нет голоса, звуками воссоздавая их жесты и повадки, музыка встревожена, она рискует вновь выйти вовне с благоразумием зайца. Есть музыка, которая способна передать молчание животной жизни».

Еще с большей страстью размышлял о «переводе» Беньямин. Он называл переводом опыт, в котором мы имеем дело не просто с передачей содержания или стиля. Перевод — это выражение жизни произведения, которое находит свою зрелость в руках переводчика.

«Любая манифестация жизни может быть воспринята как язык». Главное здесь — среда (media).

Перевод — это «переход» с одного языка на другой благодаря серии последовательных метаморфоз. Непрерывный поток этой коммуникации движется сквозь всю природу, от самых примитивных существ вплоть до человека и Бога.

Следовательно, всякий высший язык может быть рассмотрен как перевод низших.

Зачем вообще переводить. Переводить нужно, потому что природа и ее животные пронизаны молчаливым языком. И мы не знаем, живет ли меланхолия благодаря этому безмолвию или безмолвие благодаря печали, печали из–за факта получения своего имени.

У Беньямина мы находим следующую мысль: перевод должен быть подчинен метафизическому развороту и гиперболизации, которая придает ему смысл утешения и квазиискупления. Беньямин помнит апостола Павла: «Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим., 8,22). И дав ей, твари, язык, мы хоть как–то искупим свою огромную перед ней вину.