В раю не было «кожаных риз». Святые отцы под «ризами» понимают не только кожный покров. Человек «прикрывается» и всегда хитрящим, самооправдывающимся разумом. Ризы — это и моральные табу, и цензура, и социальные запреты и все «конструкции» цивилизации, делающие человека больным. Человек, выпав из рая, не понимает Бога, другого человека, себя самого.

В раю же царила открытость. Райская герменевтика не нуждалась в переводчике. В раю все животные «преисполнены очей». Поскольку животные в каком–то высшем смысле слова и сейчас живут в раю — ведь в Библии ничего не сказано о том, что они оттуда изгнаны — они мудры и многоочиты. От человека, покрытого «кожей» неврозов и условностей, остались только глаза (да и то не у всех). И эти глаза могут превратить лицо, а за ним и все тело в икону. Не зря в православной традиции говорится, что у святого «все тело, как око». Но, согласно святым отцам, животные, по приказу Бога последовали за человеком и до сих пор служат ему. Они несут на себе печать преданности и верности, они служат человеку даже когда он их мучает и истязает, они обладают особой Божьей интуицией, предчувствуют будущее, находят потерянное, могут лететь, странствовать неизвестно куда и безошибочно возвращаться назад. У них и другая земля, и другое Небо.

Человек излечивается от раздвоенности и прочих болезней своего застарелого аутизма, когда остается наедине с природой, вписывается в ее жизнь. Человек возвращается к всепонимающей гармонии рая. Эта тоска по раю свойственна в особой степени русской душе. Мы часто находим ее у самых глубоких наших страдальцев и писателей. Всего чаще у Достоевского: « Мышкин не от церкви, а прямо от Бога, от ангельской красоты мира, вошедшей в больную душу и отразившейся в ней. Скорее всего, именно молчание разума помогло заре и водопаду сделать свое дело… Я думаю, что Мышкина вылечил не Шнейдер, а покорность заре, состояние не–мысли, из которого рождались точки просветления(сатори).Можно это выразить и в христианских терминах: духовная нищета облегчила приход благодати, еще не усвоенной, не проникшей в каждую клетку тела и не утвердившейся в нем, но уже достаточно сильной, чтобы иметь в душе свет и радость.

Вспышка совершенного единства с Чем–то. Самое главное — духовная нищета, в которую может войти все.

В опустошенной от суеты ума, в «идиотской» душе Бог принимает детей своих, как евангельский Отец блудного сына.» (Григорий Померанц, в «Синтаксисе», 9–1981, Париж).

Не зря самые безумные христианские святые — юродивые — любили животных. Хотя животных любили все отшельники и святые, но юродивые безумцы связаны со звериным и райским миром особо таинственной, непостижимой связью.