Дело в том, что «маленький скарабей», или всемирный пол, один и источает нежность на целый мир, льет свет любви на всю вселенную, он в самом деле–Скарабей — Солнце. Родство — от Скарабея…

Мир — один. От жука до Вифлеема. Не хотели ли еще египтяне сказать, что мир есть Скромность. Скарабей отчасти сюда указывал: все великое — от Незаметного. Что может быть меньше горчичного зерна: и из него вырастает дерево.

Василий Розанов

Когда человек становится просветленным, с ним происходят две вещи, причем одновременно. Первая — это Каруна, доброта, сострадание, вторая — Праджия, мудрость, два эти цветка расцветают в человеке.

Из буддийской традиции

Вне всякого сомнения, дельфины общаются в полном смысле слова: пока одно из беседующих животных говорит, другое молчит, внимая ему. Более того, в неволе, они начинают подражать речи знакомых людей.

Илья Бояшов

«Путь Мури»

В одно из воскресных утр мой знакомый сделал мне приглашение: «Давай пойдем в Рееберг и поохотимся там на птиц».

Я ужаснулся, но не осмелился возразить из страха быть высмеянным. Итак, мы подошли к маленькому деревцу, на котором сидело и пело множество птиц. Они не боялись нас. Мой приятель, подражая индейскому охотнику, натянул струну.

Следуя его приказывающему взгляду, я сделал то же, испытывая при этом чудовищные муки совести. В тот же момент зазвонили колокола ближайшей церкви, они вошли в сияние солнца и слились с птичьим пением.

Для меня это был голос Неба. Я опустил лук и спугнул птиц, так что мой приятель не смог ничего сделать. И с тех пор всегда, когда колоколы страстной седмицы сливаются с солнечным светом и пробуждают голые деревья, я благодарно и взволнованно думаю о том, как однажды был научен заповеди: «Не убий!»

Альберт Швейцер Из моей жизни и мысли

Ты меня спрашиваешь, говорил Плутарх, почему Пифагор не ел мяса животных, но я хотел бы поставить вопрос наоборот: Какой смелостью должен был бы обладать тот первый человек, который взял в рот кусок мяса? Как он не умер от ужаса? И как говорится в »Одиссее« (12), он без сомнения не мог есть мясо без дрожи. Как он мог преодолеть свою природу, чтобы приступить к этому завтраку? Как он мог зарезать овечку, которая лизала его руки? Но тот первый мог еще найти какое–то оправдание, которое целиком отсутствует у нас. Смотри, каким изобилием съестного мы окружены, сколько богатства нам дают поля и виноградники. И животные по–прежнему дают нам свое молоко, чтобы мы питались, и свою шерсть, чтобы одевались.

Жан–Жак Руссо, «Эмилия»

Как это печально: природа говорит, а человечество ее не слушает.

Виктор Гюго

В деле спасения кондоров важно не столько то, что мы нуждаемся в этих орлах, но то, что мы обязаны развивать в себе человеческие качества, необходимые для спасения этих животных. Именно эти качества нужны нам для нашего собственного спасения.

Иан Мак Миллан

Отношение к ближнему («возлюби ближнего своего»), к Другому — основа христианской веры. Любовь — пусть это слово и кажется затасканным — является безусловной основой всякой великой культуры и цивилизации.

В основе всех нравственных отношений — асимметрия. Между мной и тобой нет равенства. Ближний–Другой всегда первичнее и важнее меня самого.

Французский философ Левинас писал, что самое тяжелое в человеческой жизни — знать о смерти другого, видеть другого страдающим и быть бессильным перед этим страданием. Отчаяние, чувство вины, сострадание тем сильнее, чем меньше мы способны разделить боль другого.

Чистое страдание, утверждает Левинас, передает себя только в модусе этого конкретного страдания, здесь нет смягчающей формы, интерпретации и оправдания, вытеснения и бегства.

Марина Цветаева, поэт великой боли, пишет:

«Я не более, чем животное,/ кем–то раненное в живот.»

Именно не более, потому что задет сам нерв жизни — живот–жизнь–животное.

Боль говорит о себе прямо, попадает в точку. Для нее нет слов («молчание животных»), она — образец минимализма. Нужно сказать, что во всех великих религиозных системах самое маленькое равняется самому большому, вспомним хотя бы евангельское — о горчичном зерне, что, будучи самым маленьким из всех зерен, вырастает в великое дерево.

Тайна страдания (жертвы) — основа любого преображения и воскресения.

И нужно сказать, что животное более приближено к этой спасительной тайне, чем человек.

Почему?

Потому что страдания животного необъяснимы. Потому, что на животных нет первородного греха, и они страдают безвинно. «Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих, потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих» (Рим., 8,18–22).

Человек всегда в чем–то грешен. Как об этом сказано у апостола Павла: «Ибо мы уже доказали, что как Иудеи и Эллины, все под грехом, как написано: нет праведного ни одного… все совратились с пути, до одного негодны, нет делающего добро, нет ни единого» (Рим., 3,9–13).

Литовский философ Антанас Мацейна пишет о главном экзистенциале человеческого пребывания в мире. Со времен Хайдеггера принято считать, что этот экзистенциал — «забота». Но Мацейна идет дальше, выходит за рамки онтологической анонимности. А это особенно важно в наше жесткое, бесчувственное и неживое время. Мацейна пишет: «Мы все бываем, жалуясь». То есть, все живое существует в этом мире, жалуясь. (А. Мацейна. «Драма Иова»). Жалость не есть простое беспокойство. Жалоба возникает только в пограничной ситуации, когда тварь видит свое бессилие преодолеть небытие.

Человек жалуется по–настоящему только тогда, когда не осознает смысла своего страдания. Осмысленное страдание не вызывает подобной жалобы. Ибо каждый из нас знает: «Все совратились с пути, до одного негодны». И только невинная тварь жалуется и страдает по–настоящему.

Великие мыслители (да и вообще все, кто не потерял способности сочувствовать) от безумия и нежелания «участвовать в этой жизни» могли лишь бессильно восклицать: «Человеческий род словно бы предал забвению то, что все, способное страдать от начала мира, обязано ему одному, роду человеческому, шестьюдесятью веками боли и страха, и что непослушание человека разрушило хрупкое счастье этих жалких тварей, испытавших на себе высокомерное презрение божественного животного» (Leon Bloy, La Femme pauvre, 1946).

Леон Блуа пишет дерзновенные слова: «Когда мы видим страдающее животное, та жалость, которую мы испытываем, живет в нас лишь потому, что так мы начинаем предчувствовать грядущее Освобождение. Нам кажется, что мы чувствуем — эта тварь страдает незаслуженно, она не получит никакой награды, потому что не может рассчитывать ни на какое иное благо, кроме настоящей жизни, и тогда это ужасающая несправедливость. Значит, нужно чтобы она страдаларади насбессмертных, если мы не хотим, чтобы Бог был абсурдным».

В православной традиции мы находим ответ на этот вопрос. Если и не в учебниках богословия, то в опыте живого, спасительного общения святых и животных. Животные добровольно, даже охотно страдают ради нас, чувствуют наши проблемы — как физические, так и духовные — спешат на помощь, даже когда мы их об этом не просим.

Примеров — тысячи.

Вот, например, написанное в совсем недавние времена «Житие Голосеевской монахини Алипии».

«В Голосеевском доме обитало множество котов. С ними было связано нечто таинственное. Очевидно, они тоже пребывали на службе у матушки, деля с ней труды по исцелению ближних. Оптинский старец Нектарий говорил: „Кот спас Ноев ковчег“. Мать Алипия несла тяжелый крест, вымаливая больных, и звери ей в этом помогали. Природный мир дан человеку для гармонии. Любящий животных скорее выживет при травме, в реанимации: чувствуя, что ему плохо, четвероногие друзья подключаются на расстоянии и посылают больному нежность свою…

Преподобный Серафим ставил свечи за всех, приходящих к нему. По тому, как горит свеча — быстро, ровно, падает, тлеет, — он все знал о судьбе посетителя. Вот и в матушкиной избушке происходящее с животными было как бы прообразом происходящего с людьми, причем хозяйка имела власть молитвенно изменять ситуацию к лучшему. Жил у нее котик, потом пропал. „Ушел в Лавру“, — сказала матушка. Вскоре зверька нашли растерзанным. Не поверила: „В Лавре он“, зная одной ей известную тайну про чью–то душу, злом не убитую. Другого кота нелюди повесили возле ее дома. Матушка плакала, не разрешала хоронить. Бездыханное тельце долго лежало поверх вещей. Старица ходила кругами: „Будет жить или не будет?“ Не решалась ли в эти дни судьба неведомого человека, приговоренного к казни, небесной или земной? Такие загадочные явления были не редкость в лесной избушке. Мертвые зверьки часто лежали здесь на полу или на подоконнике, что в традиции блаженных. Палестинский юродивый авва Симеон носил на поясе дохлую собаку. „Пес ты и с псами выспался", — говорил он о себе. Коты у матушки были ученые: кто нуждался в помощи, к кому как на мед липли, а от иных, как ошпаренные, отскакивали. Когда бесы нападают на человека, врачи ставят диагноз — аритмия, в этих случаях котики были незаменимы…

Матушкины котики были больные, с гнойничками, сухими лапками. Она вымаливала людей, и вражья сила, не имея власти подступить к ним, нападала на животный мир. Звери как бы принимали удар на себя. Такой порченый народ ходил, что, подключая на помощь зверушек, матушка истощала природу, и она мучилась» (из «Русская женщина и православие», Санкт–Петербург, 1996).

Лишь тот, кто способен к Любви, Служению, Жертве, может помочь другим, преобразовать этот мир, вернуть рай. По учению святых Отцов, это должен сделать человек. Но поскольку человек (уже во время грехопадения, не говоря о сегодняшних антивременах) предал Бога и продолжает легкомысленно и цинично «создавать» технологическую «цивилизацию» (тело антихриста), то «вопиют камни», затопляются страны, сжимается воздух. Но животным дан был от Бога приказ — служить человеку и Богу и вне рая, идти с ним сквозь все преграды, не предавать, но верить, всему радоваться, за все благодарить. «…Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрое, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1 Кор., 1,27).

В газете «Православный Петербург» теперь нередко можно найти удивительные свидетельства, непридуманные рассказы, истинно вдохновляющие примеры из жизни животных.

В 6–м номере 2007 года напечатан рассказ «Урод», который хотелось бы, почти не сокращая, поместить и в эту книжку. (Имя автора этого замечательного рассказа в газете не указано):

«Однажды Уродливый (так прозвали кота —Т. Г.)пытался подружиться с соседними собаками. В ответ на это он был ужасно искусан.. .Уродливый был почти что мертв. Он лежал, свернувшись в клубок, его спина, ноги, задняя часть тела совершенно потеряли свою первоначальную форму. Грустная жизнь подходила к концу. Пока я нес его домой, он хрипел и задыхался. Я нес его домой и больше всего боялся повредить ему еще больше. А он тем временем пытался сосать мое ухо. Я прижал его к себе. Он коснулся головой ладони моей руки, его золотой глаз повернулся в мою сторону, и я услышал мурлыканье. Даже испытывая такую страшную боль, кот просил об одном — о капельке привязанности! Возможно, о капельке сострадания! И в тот момент я думал, что имею дело с самым любящим существом из всех, кого я встречал в жизни. Самым любящим и самым красивым. Никогда он даже не попробует укусить меня или оцарапать или просто покинуть. Он только смотрел на меня, уверенный, что я сумею смягчить его боль.

Уродливый умер на моих руках прежде, чем я успел добраться до дома…

Впоследствии я много размышлял о том, как один несчастный калека смог изменить мои представления о том, что такое истинная чистота духа, верная и беспредельная любовь. Так оно и было на самом деле.

Уродливый сообщил мне о сострадании больше, чем тысяча книг, лекций или разговоров. И я всегда буду ему благодарен. У него было искалечено тело, а у меня была травмирована душа. Настало и для меня время учиться любить верно и глубоко. Отдавать ближнему своему все без остатка. Большинство хочет быть богаче, успешнее, быть любимыми и красивыми. А я буду всегда стремиться к одному — быть Уродливым».

Высшая любовь — это безумие, юродство (уродство) перед падшим миром и предавшими Бога людьми. И никогда не покинувшие рай животные, и воплощающие один из самых высоких типов святости — могучие и загадочные юродивые — несут на себе отблеск неземной, райской красоты.

Санкт–Петербург, 2008.