Животное страдает и страдает вдвойне.

Во–первых, потому что оно страдает невинно.

Во–вторых, потому что не может рассказать о своих страданиях, объяснить их. Рассказанное страдание — уже только наполовину страдание.

Страдания животных столь непостижимы, что, созерцая их, даже самые далекие от Библии философы приходят к мысли о страшном моменте грехопадения.

Хоркхаймер и Адорно в «Диалектике разума» пишут: «Любое животное заставляет нас задуматься о чудовищной катастрофе, которая произошла когда–то, в доисторические времена.» Они как бы вторят Книге Бытия, повторяют мысли св. Макария Великого и Симеона Нового Богослова — ужасная катастрофа человеческого грехопадения принесла страдание и смерть совершенно невинным животным.

Но эта уязвимость и беззащитность животного наводит и еще на одну мысль: животное способно к настоящему послушанию.

Безмолвное принятие страдания и смерти («Яко агнец был веден на заклание и перед лицом стригущего его безгласен» — Исайя) говорит о пассивности более пассивной, чем любая пассивность (выражение Левинаса). Эта пассивность относится к жизни как к дару. И такое отношение — самое правильное, соответствующее истине отношений между Творцом и тварью.

Бог страдал так, что никто из нас не способен и представить огромности принесенной Им жертвы — крестной смерти Сына.

После Его страданий мы не можем ответить… ничем. Мы не можем быть достаточно благодарны Богу. Как об этом не устает писать Рене Жирар, Его дар — абсолютная жертва, Он стал Последним «козлом отпущения» (не зря «козлом», не случайно «агнцем»), и после этого не могут уже появиться «враги», возникнуть зависть, насилие, месть, идеология. Бог лишил человечество возможности выискивать нового козла отпущения. Но человечество продолжает — со все большим остервенением — убивать, паразитировать, ненавидеть. А невинный агнец уничтожается ныне уже не как жертва, а в режиме «обыкновенного фашизма» — индустриальным, быстрым и дешевым путем.

Только животные (да еще и святые) понимают, кажется, что дар Божий абсолютен, что мы не можем Его отблагодарить. Эта асимметрия и выливается в смирение, с особую скрытость животных.

И дар Бога молчаливо отражается в их красоте. «Они несут на себе отблеск райской красоты». (Леон Блуа). И человек сегодня уже не может сказать с презрением о собаке, с ужасом о волке и со страхом о тигре. Он постепенно (но слишком поздно) начал понимать, что собака вернее его, тигр свободнее, волк более способен к социальным связям. Даже сыграть истинные человеческие добродетели теперь уже могут лишь животные: «Голубая бездна» (дельфин — волшебный мир подсознания и свободы), «Два брата» (тигрята, поражающие своим доверчивым, открытым отношением к жизни) и т. д.

Человек уже давно не «звучит гордо». Огромный удар по человеческому нарциссизму был нанесен открытием того, что высший тип обезьяны на 99% состоит из тех же молекул, что и человек. Лишь 1% отделяет человека от животного. И сегодняшний, последний человек должен очень постараться, чтобы попробовать определить, что такое эта пресловутая «человеческая исключительность».

Судя по нашей истории, особенность человека в том, что он все время нарушает меру, переходит границы. Особенно в отрицательном — человек изощреннее в обмане, разрушении, воровстве, убийстве. Подлее в предательстве. Особенность человека — хюбрис, чрезмерность.

Правда, была и есть слабая надежда на другой тип отсутствия меры. Среди людей жили и незаметно живут святые, переходящие меру не в ненависти, а в любви (хотя это по определению и невозможно).

И именно святые находят общий язык с животными, возвращают человечеству герменевтику рая. Поль Клодель задал себе вопрос: «Что такое язык Бога». И ответил: «Это молитва человека». Можно также спросить: «Что такое язык животного?» И, вероятно, можно ответить: «Это связь, возникающая между животным и святым, атмосфера рая».

Животные не участвовали в Вавилонском столпотворении. Они не виноваты в разделении языков, в тотальном непонимании, воцарившемся после падения Вавилонской Башни. Люди, умеющие общаться лишь через посредника, нуждающиеся отныне в переводчике. Вот последствия человеческой гордыни — возникновение огромного количества паразитирующих структур, не созидающих, а только спекулирующих.

Но произошло событие Пятидесятницы. На головы одиннадцати апостолов в иерусалимской горнице спустился Святой Дух. Он сошел на людей в виде голубя. Мы видим это на православной иконе. Огненные языки Духа соединили апостолов в Церковь. Они были пьяны от радости, восторга и открытия — их понимают совсем разные группы людей, всех наций и рас. Их арамейский — без перевода — понимали все.

Церковь образовалась именно тогда. Можно сказать, что Церковь — единственное место, где не нужен перевод. Это единственная не–паразитирующая структура в человеческом обществе. Святой Дух (и его тихий голубь) ничего не боится и никого не презирает. Все исполняет и везде присутствует. Он охватывает своим животворящим пламенем не только иерусалимскую горницу, но и весь мир — внизу иконы Пятидесятницы изображен старик. Это — космос. Голубь — наверху, космос — внизу. Церковь едина в бесконечном и неподвижном движении любви. Пятидесятница, сошествие Святого Духа, образование Церкви — это возвращение к райским, безгрешным, полным творчества, света, восторга отношениям.

За последние пятьдесят лет спекуляция, посредничество окончательно вытеснили мир реальный, мир созидания и творчества. Экономический и финансовый кризис — только слабый намек на кризис реальный. Ложь вошла в самое сердце человеческой цивилизации, поэтому и встал вопрос о гибели не–лгущих стихий, не–лукавящих животных, не–торгующей земли.