Бытие проявляется. В этом его несовершенство и греховность. Как сказал Жан–Поль Сартр, все существует из–за слабости или только потому, что нет сил умереть. Бытие, лишенное смысла, а таково оно и у Сартра, и у многих сегодня, всегда лишнее. До тошноты навязчивое. Чем меньше бытия, чем оно менее связано с иерархией ценностей, тем более нагло оно заявляет о себе.

Бытие в его смирении, если бы такое было, не должно было бы проявляться, ибо правая рука не знает, что делает левая.

Бог — противоположное простой случайности бытия. Он — высший смысл. В своей абсолютной отдаленности Бог совершенно необходим. «Единое на потребу» — вот что такое Бог. Богу свойственен переизбыток бытия, роскошь. Сила благодати, изобилие, смирение.

Это ведет к невидимости Бога. Его скрытости.

Бог для человека может заявить о себе только ничтожно и через ничтожное: через пустой гроб, нищету, пустыню. Через Распятие и Крест. Духовная плотность Бога столь велика, что иначе Он не может выразить себя. Подвижник идет в пустыню, чтобы опустошить себя для сверхобильного и сверхплотного Бога.

Церковь — это прежде всего Евхаристия, наиболее плотное Тело в этом мире. В бесконечно малом кусочке Святых Даров спрятан Тот, Кто больше мира. Церковь как Тело Христово сверхбогата полностью. Отец Павел Флоренский пишет: «самая неопределенность церковности, ее неуловимость для логических терминов, ее несказанность, не доказывают ли, что церковность — это жизнь. ведь церковь есть тело Христово, «полнота наполняющего все во всем» (Еф., 1,23).

Немного дальше отец Павел замечает: «Но жизнь церковная усвояется и постигается лишь жизненно, не в отвлечении, не рассудочно. Если уж надо применять к ней какие–нибудь понятия, то ближе всего сюда подойдут понятия не юридические, а биологические и эстетические».

Начало века и сам Павел Флоренский остановились, прежде всего, на «эстетике» церкви (критерий церковности — красота), наше же время все чаще подводит нас к мысли о том, как близки структуры церковного и биологического.

Сначала умер Бог, потом культура, сейчас умирает природа. Если в 17–19 веках природа считалась чем–то внешним, изначально объективируемым (Декарт, Бэкон, Гоббс, Гегель), она сегодня предстает перед нами в совершенно иной ипостаси. В наш апокалиптический (то есть откровенный) век природа из объекта использования и надругательства превращается в субъект. Страдающий, обличающий, исчезающий и в исчезновении своем вновь заявляющий о себе.

Сегодня неловко говорить не только о «прогрессе», но и вообще о «науке», забывшей, что земля, тело, стихии — это нечто живое.

Сама плоть стала более красноречивой, чем обескровленный дух. Замолчали богословы, заговорили камни. Появились мифологические таинственные болезни: рак, СПИД.

Органика жизни неизбежно разлагается цивилизацией, чьи ценности определяются пользой и властью. Организм постигается только тогда, когда смотришь изнутри. Это тайна, которую можно лишь пережить. Она не расчленима анализом. Механическое же (господствующее ныне) мировоззрение построено по принципу дурной бесконечности объективации и причинноследственных связей.

Эта чудовищная революция произошла в Новое Время, когда на смену цельному и органическому взгляду на мир пришел грубый механицизм.

Философы Нового Времени: Декарт, Гельвеций, Ламметри и др. — превращают органический космос в механическую структуру, состоящую из пассивной и инертной материи. Природа освобождается от индивидуальных духов, взаимоотношения симпатии–антипатии заменяются причинно–следственными связями. После подобной вивисекции космос превращен в холодный, разлагающийся труп, в систему, где движется множество частиц. Каждая из них подчиняется закону инерции и может передвигаться лишь благодаря внешнему контакту с другим телом. Фактически, движения больше не существует, ибо Ахиллес не только никогда не догонит черепаху, он вообще не может сдвинуться с места: даже абсолютно–малое расстояние между механическими телами бесконечно. Контакт здесь — это разделение пустотой, ничто.

Нужно тут же заметить, что эта пустота не имеет ничего общего с «разверстым гробом» и мистическим ничто. Та апофатика — от изобилия, здесь же — мир призраков, симулякров и низших демонов небытия.

Прекратилась жизнь, иссякло движение. Движение не только души, но и страстей. Декарт и его последователи отвергли неконтролируемую страсть и спонтанность. На их место пришли кальвинистски–буржуазные ценности самоконтроля, воздержания, суверенного права. Польза стала знаменем времени. Контролируемость механических процессов позволяет владеть ими. Принцип количества создает угомоненную среду, где все унифицируемо и подвластно контролю.

Плоть, рассеченная на неживые материальные частицы, перестала быть плотной. Оставаясь непроницаемой, она была превращена в ничто. Философия Нового Времени ударила прежде всего по духу, но Дух в христианской традиции неразрывно связан с плотью. Исчезла и она. Хомяков замечает, что тело — от целого. Разрушив целое органического миросозерцания, мы оказались в мире разорванном, наспех склеенном неким злым богом–шизофреником.

Плотность миру может возвратить лишь то, что освятило саму плоть, — Слово, воплотившееся и образующее тело Церкви. Св.

Игнатий Богоносец так пишет о плотности церкви: «Итак, старайтесь плотнее собираться для благодарения Бога и славы. ведь когда вы бываете плотно на одном месте, то счищаются силы Сатаны и устраяется гибель его в единомыслии вашей веры».

Механический взгляд на мир, лишив вещи смысла, сделал всю вселенную бесстыдно–прозрачной. Гомогенно–бескачественная среда, в которой живет современная цивилизация, отличается отсутствием чувства реальности, ибо это чувство рождается от сопротивления. Поскольку власти человеческого рассудка нет границ, ничто не встает на пути наглого и агрессивного шествия его по прозрачной вселенной. Мегаломанские проекты бесплотного механического гиперреализма обрываются там, где начинается бесконечно–малое органической жизни.

Механицизм — движение вовне, организм — движение внутрь. В организме царит истинная демократия: все члены важны и выполняют свои функции (1–е Послание к Коринфянам св. апостола Павла). Но эта демократия иерархична, поскольку подчинена единому смыслу, единой энтилехии. В механизме, наоборот, нет ни демократии, ни иерархии. Здесь царит принцип власти и подчинения, объекта и субъекта, диалектики (да, именно механический взгляд на мир породил рабскую диалектику, где добро непременно нуждается в зле, чтобы быть еще более добрым).

В организме любая часть воспроизводит целое. Так познается и подлинная церковность: через прыжок в нее, как в некое Целое, как в «жизнь». Церковный человек церковен органично — его движение, мысль и вздох окрашены церковностью, ибо идут изнутри. Церковь не только органична, она органична в особой степени. Клодель хотел предупредить нас против прямого понимания метафоры: «Церковь — это тело». Ибо в теле палец ноги, например, не может быть целым, тогда как в церкви каждый из ее членов представляет собой все целое. «И как тело Христово целиком присутствует в частице Причастия, так и всю церковь, именно всю можно видеть в лице любого из христиан, она дает услышать себя, говоря его голосом и „именует себя“Prefecta mea.Мария в момент боговоплощения уже была всею церковью» (Клодель «Эммаус», 1949).

в церкви часть еще больше зависит от целого, чем в обычном теле. Здесь принцип органической зависимости поднят на еще более высокую ступень.

органика естественна. в европейской же науке и философии победил принцип искусственного конструирования. Его идеально выразил Кант, сказав, что субъект строит свой мир. А вещь–в–себе так и остается непознанной им. Чем более удален от нас предмет, чем он нереальнее, абстрактнее, негативнее, тем лучше он «понимается».

Декарт хотел уничтожить все сомнения, но вместо этого внес в европейскую философию принцип сомнения.Cogito ergo sum.Я мыслю, следовательно, не существую — так надо было бы сказать. Разум, лишенный опоры, может лишь сомневаться и колебаться. Таким разумом легче всего познать мертвое, поэтому в современной французской мысли познание названо «убивающим» (Тодоров).

Наш мир «научного познания» есть существенно мир непонимания. И все дальше и дальше уходит от нас реальность. Корпускулярно–волновой дуализм прочувствовать уже нельзя. Мы понимаем, не понимая.

Православие (в отличие от более абстрактных: католицизма и протестантизма) основывалось на опыте. Прежде всего — на опыте литургической жизни и очевидности. Собственно, именно в литургии мы понимаем то, что нам ближе всего, что всего интимнее и роднее. Поэтому церковь и питает нас, и окутывает своим материнским теплом.

Церковь — полнота. Если нет церкви, то пустое пространство заполняется пародией жизни, абстрактным ритуалом, псевдосакральностью. Этим особенно отличается современное западноевропейское общество, позабывшее, что такое искренность.

Экологическая тематика стала модной. Феликс Гуаттари (Felix Guattari «Les trois eulogies», Galilee, 1989) предлагает новый философский подход, который он назвал экософическим. Он справедливо пишет, что все прежние противоречия и конфликты теряют свое значение перед лицом умирающей жизни. Прошло время, когда мир находился под эгидой антагонизма «Запад — Восток». Антагонизма «буржуа — рабочий». В наше время все одинаково подвержены опасности. Установка на выгоду, утилитаризм устарели повсюду, как в странах капиталистических, так и в странах социалистических. Мир стремительно европеизируется. Повсюду мы встречаем то же: установку на рационализм, диктатуру масс–медиа, те же молодежные моды, ту же рок–музыку, тот же язык. И ту же опасность самоуничтожения.

Подлинное понимание — это не картезианская, рационалистическая логика, захватившая весь мир, — пишет Гуаттари. Но это и не психоанализ, который не справляется с проблемой творчества, с проблемой нового и с проблемой подлинной любви. Психоанализ способен двигаться лишь в замкнутом кругу регрессивных неврозов, а нам оттуда пора выходить. Гуаттари отвергает и еще один метод философствования: феноменологию. Редукционизм феноменологии превращает ее объекты в «чистые», пустые трансценденции.

То, что остается — это искусство. Оно способно оживить реальность, восстановить целостный взгляд на мир, постичь новое. Так думает французский философ Гуаттари.

Наш же взгляд идет дальше. Основа всякого искусства — в религиозном опыте. И очень легко показать, что именно литургический опыт преодолевает ограниченность всевозможных старых и новых философских подходов. Литургический опыт целостен, он определяет всю жизнь человека. Поэтому так важно посещение литургии (хотя бы по воскресеньям). Как сказал один русский священник, у каждого православного христианина должно возникать чувство пустоты, если он в воскресенье не был в церкви.

Целостный подход к человеку — подход внутренний. Здесь грех уничтожается не какими–то запретами, табу и морализированием. Он исчезает, когда человек возносится на новую ступень жизненной иерархии. Это и есть обращение, преображение и покаяние.

Литургический опыт не замкнут (подобно психоаналитическому), а разомкнут на Бога, он всегда нов и творчески свеж. Он трансцендирует за свои собственные пределы, как трансцендирует сама жизнь (вспомним хотя бы определение «жизни» в философии Георга Зиммеля).

Бога можно было бы считать интенциональным объектом литургического опыта. Но этот интенциональный объект — не абстрактная трансценденция. Он настолько жив и конкретен, настолько всемогущ, что это Он направлен на субъект, а не субъект на Него.

Литургический опыт не редуцирует (что неизбежно при любом философском подходе), ибо он уже исходит из бесконечномалого. Неуловим дифференциал литургического жеста и символа, как неуловим бесконечно медленный рост органической ткани. Литургия неподвижна, как лес, но как лес, она жива и растет.

Литургия природы. Особенно понятно это выражение русским. Русский пейзаж волнует своей созерцательностью, духовностью. Церкви наши строились в особо красивых местах, они органически вписывались в окружающую природу. Монастыри возводились в лесах, где каждая травка и древо славили Господа.

Природа была продолжением литургии, здесь исключался всякий дуализм духа и тела.

Но и мы, русские, не избежали общей участи. Картезианская цивилизация разрушила нас не в меньшей, а может быть, и в большей степени, чем разрушила Запад. И у нас (как пишет Вл. Соловьев) материя превратилась либо в демоническую госпожу, либо в рабу человека. И лишь любовью можно восстановить утерянный синергизм («Смысл любви»).

Св. Симеон Новый Богослов пишет: «Смерть тела — отделение от нее души, смерть души — отделение от нее Святого Духа». Природа сегодня — продолжение нашего тела. Она не объект страха или использования. Сам человек сегодня страдает как часть космоса, как существо экологическое. И вместе со всей тварью страдает Бог.