Иеремия Бентам (1784–1832) произнес очень верные слова: «Решающим является не то, могут ли животные говорить или мыслить, решающее — страдают ли они.»

Бентаму вторят современные мыслители. А. Р. Дамазио: «Вот разгадка к тайне сознания: я чувствую, следовательно, я существую». (Antonio Damasio «Ich fuhle — also bin ich» 2002) Г. Рот: «Чувствовать, мыслить, действовать — так мозг управляет поведением.» G. Roth, «Fuhlen — Denken–Handeln. Wie das Gehirn unser Verhalten steuert» 2001.

Но философия, от Платона до Гуссерля, мало доверяла эмоциям, вытесняя их в гетто «животного» и «телесного».

Был, правда, не долго длившийся бунт романтиков, возвысивших сердечность, т. е. чувство, и «опустивших» мещанский разум. Но гордыня человеческой мегаломании взяла реванш в насквозь рационалистических философских системах Фихте, Гегеля & Co.

Наука 20–го века перестала заниматься исключительно телом. Все эмоции она возвратила в мозг, но там они занимают нижние нейронные слои, те, благодаря которым мы можем соединиться с нашими «низшими предшественниками». Чувства и сознание различны, но у них — одна основа. Это, может быть, последнее слово ученых.

Однако все громче звучат голоса, повторяющие: «Чувства руководят рассудком, и это хорошо, потому что наши условные чувства — это ничто иное, как концентрация жизненного опыта».

«Я» — спикер правительства. Оно интерпретирует то, что совсем не знает» (G. Roth).

Правда, уже Фрейд говорил то же самое, открыв бесконечную значимость бессознательного. А в постмодернистское время Жак Деррида, деконструировав мир логики и мужекратии, приступил еще раз к деконструкции «человеческого, слишком человеческого» и объявил, что он «есть животное» («Животное, которым я являюсь» — «Lanimal que donc je suis», Paris, 2006).