Восток и Запад вскоре после кончины св. Иоанна признала его вселенским учителем, величайшим светильником мира1125, столпом Церкви, светом истины, трубою Христовою1126, мудрым истолкователем таин1127, богоносным и боголюбезным Иоанном1128. Прп. Иоанн Кассиан писал чадам Константинопольской Церкви: «помните Иоанна, того Иоанна, который точно подобно Иоанну Евангелисту, апостолу Иисусову, возлежал, всегда на персях Господа»1129. Трудно обнять памятью все, чтò изглаголали уста необыкновенного пастыря и учителя Церкви. Так много говорил и писал св. Иоанн! Многое из трудов его для нас потеряно, иное и от того, что не призванные ценители трудов его дозволяли себе переделывать чужие труды по своему вкусу1130. Несмотря на то и для нашего времени осталось так много драгоценных трудов великого святителя Церкви, как ни одного из прочих учителей Церкви греческой1131.

1) Имя святителя Иоанна прежде всего вызывает собою мысль о необыкновенном проповеднике и наставнике Церкви. Древность почтила св. Иоанна именем Златоустого1132и имя учителя златоточивого вполне принадлежит ему по общему суду. Богатство, сила, увлекательность красноречия его необыкновенны. «Не говорю о других, писал св. Исидор, сам Ливаний, столько известный по красноречию, изумлялся языку знаменитого Иоанна, его изяществу мыслей и силе доказательств»1133. Ливания пред смертию спросили: кого из учеников своих хотел бы он иметь своим преемником? Ливаний отвечал: «Я бы избрал Иоанна, если бы христиане не похитили его у нас»1134. По собственным беседам Златоустого видим, что слова его и в Антиохии и в Константинополе были оглашаемы рукоплесканиями; иногда благодарил он своих слушателей за такую любовь их к слову его, считая восторги их за плод усердия их в слову Божию1135и к славе Божией1136: но чаще был недоволен. И в последних беседах своих антиохийских он уже не упоминает о рукоплесканиях народа, знак, что он наконец убедил антиохийцев оставить обыкновение прежнее. Напротив и в Антиохии и в Константинополе и в ранних и поздних беседах Златоуста видим, что слушатели его, приводимые им в глубокое сознание грехов своих, оглашали слово его громким плачем и рыданиями1137; торжество, какого только можно ожидать для христианского слова! Трудно найти, чтобы кто-нибудь владел таким богатым даром слова, каким владел Златоустый. Исторически известно, что для каждого случая готово было у него слово и каждый раз текло оно обильною струею. Но важнее еще то, что естественность в словах Златоустого – образцовая. Нельзя не заметить в знаменитом проповеднике и ученика Ливаниева: но естественность, близкая к уму и сердцу каждого, никогда, или почти никогда, не оскорбляется искусством его. Речь его всегда ясна, как нельзя лучше; самые отвлеченные предметы веры в его изображении понятны для каждого: то объясняет он их сравнениями и картинами; то говорит о них таким языком, который понятен каждому. Вместе с тем он никогда не унижает ни предмета, ни изображения его словами низкими, или образами неприятными для тонкого христианского вкуса. Говорить красноречиво для Златоустого было тоже, что просто говорить: это был дар и дар необыкновенный, дар свыше от Духа Святого. В тех случаях, которые внезапно вызывали Златоустого на кафедру, он бывал даже более красноречив, чем тогда, как говорил слово приготовленное: дело естественное для того, у кого слово не есть плод искусства. Это, однако не значит того, что Златоуст вовсе не занимался обрабатыванием слов и бесед своих. Нет, он считал это необходимым и выполнял эту необходимость. Он говорил, что хороший оратор должен много употребить труда для своей речи, а что совершенство достигается упражнением1138. Он щедро одарен был талантами природы. Изобретательность его была изумительна. Напр. что можно извлечь из этих слов апостола: Целуйте Акиллу и Прискилу? Но Златоустый на эти слова говорил два превосходных слова о любви к уничиженным мира. Об одном и том же предмете он говорил шесть, восемь, бесед сряду, и каждый раз находил в предмете новую сторону. Богатство и живость картин его, при точной соответственности их мыслям, представляет столько же пищи воображению и чувству, сколько и уму. Некоторые желали бы, чтобы и все слова Златоустого удерживали за собою единство мысли, как удерживают многие из них. Но здесь прежде всего надобно заметить, что Златоустый, как и другие отцы, большею частью предлагали наставления в форме бесед, а не слов. Для слова извлекается из текста один предмет; для беседы же берется столько мыслей из текста, сколько их заключается в тексте, след. единичности предмета не может быть в беседе. Дело искусного оратора – успешно выполнить свой план и не говорить о том, что не относится к его задаче. Златоустый иногда сам сознавался, что он увлечен тем или другим предметом и уклонился от своего предмета1139. Но это не более, как смелость даровитого оратора, дозволяющего себе отступления к чести таланта своего; это плод живого благочестивого чувства, оживляющего сухое логическое течение мыслей. У Златоустого многое, чтò на первый взгляд представляется сторонним, искусство проповедника приводит к главной мысли и, с торжествующею силою; видимые отступления оказываются необходимыми для плана, соответствуя состоянию слушателей. Златоустый всегда желал говорить и говорил только о полезном для своих слушателей: но тогда, как видел, что состояние слушателей не позволяло ему говорить все, что хотел говорить он им, за главным предметом он представлял на вид предмет другой, который мог иметь связь психологическую, если неблизкую логическую, и таким образом оставался верен предположенной мысли. Более, нежели кто-нибудь из древних проповедников, Златоустый жил, так сказать одною жизнью с своими слушателями; следил за душевными состояниями их со всем вниманием; а глубокое знание сердца человеческого доставляло ему способы всегда предлагать слушателям то, чтò нужно было предлагать.