Хижина дяди Тома

Под вечер холодного февральского дня два джентльмена сидели после обеда за бутылкой вина в красиво убранной столовой в городе П., в Кентукки. Прислуга удалилась, и эти два джентльмена, близко сдвинув свои кресла, по-видимому, весьма серьезно обсуждали какой-то вопрос.

Мы назвали их ради удобства джентльменами, но один из них, если вглядеться внимательно, строго говоря, не подходил к этому типу. То был приземистый, коренастый человек, с грубыми чертами лица и нахальным самонадеянным видом, что обнаруживало в нем человека низменного происхождения, старающегося выбиться в люди. Он был одет очень пестро — полосатый разноцветный жилет и голубой галстук, усеянный яркими желтыми крапинами, завязанный пышным бантом, что вполне соответствовало общему характеру его наружности. Его большие и грубые пальцы были унизаны кольцами; на толстой золотой цепочке была привешена связка крупных разноцветных печаток, которыми, в пылу разговора, он постоянно играл, позвякивая с видимым самодовольством. Его неправильная речь время от времени украшалась такими пошлыми выражениями, что, несмотря на желание быть точными в нашем описании мы не можем решиться воспроизвести их.

Мистер Шелби, его собеседник, имел вид настоящего джентльмена, а убранство и общий порядок его дома указывали на благосостояние и даже богатство. Как мы уже сказали, оба были заняты серьезным разговором.

— Вот как бы я устроил дело, — сказал мистер Шелби.

— Я не могу согласиться на это, решительно не могу, мистер Шелби! — возразил другой, поднимая рюмку и смотря сквозь нее на свет.

— Уверяю вас, Гейли, что Том — редкое существо и, где бы то ни было, стоит этой цены: усердный, честный, толковый, он ведет мою ферму с правильностью часового механизма.

— Честен на образец негра, — сказал Гейли, подкрепляя себя рюмкою коньяка.

— Нет. Я хочу сказать, что Том действительно добродушен, усерден и благочестив. Четыре года тому назад он присоединился к церкви на одном из религиозных собраний, и я думаю, что он сделал это от всего сердца. С того времени я ему доверил все: деньги, дом, лошадей. Я предоставляю ему полную свободу, и его добросовестность ни разу не изменила ему.

— Мало кто верит в благочестие негра, Шелби, — сказал Гейли с жестом простодушного хвастовства, — но я верю. В последнем транспорте негров, который я перевозил в Новый Орлеан, был мальчик… Знаете, надо было послушать, как он молился, это стоило проповеди; он был кроткого и спокойного характера. Он доставил мне круглую сумму; я купил его за бесценок у человека, находившегося в затруднении, и таким образом выручил на нем шестьсот долларов. Да, я считаю религию ценною вещью у негра, если только тут нет подделки.

— У Тома это вполне искренно. Прошлую осень я посылал его в Цинциннати одного по моему делу; он должен был привезти мне пятьсот долларов. «Том, — сказал я ему, — доверяю тебе, потому что считаю тебя христианином, и уверен, что ты меня не обманешь. Том вернулся, как я это предвидел. После мне передавали, что какие-то негодяи говорили ему: «Том, почему ты не отправишься в Канаду?» — «Мой хозяин доверился мне; я не хочу его обмануть», — ответил он. Признаюсь, мне очень тяжело расстаться с ним; он вполне стоит того, чтобы погасить весь долг, и вы сделали бы это, Гейли, если бы у вас была совесть.

— У меня столько совести, сколько должно быть у делового человека; как раз достаточно, чтобы призвать ее в свидетели при случае, — шутливо сказал торговец, — и, кроме того, я готов сделать все на свете, чтобы услужить друзьям; но теперь, право, это было бы слишком тяжело.

И, задумчиво вздохнув, он выпил еще коньяка.

— Ну, хорошо, Гейли, каковы же ваши условия? — спросил Шелби после неловкой паузы.

— Ну, например, нет ли у вас мальчика или девочки в придачу к Тому?

— Да нет ни одного, без которого я мог бы обойтись. Сказать правду, только крайняя необходимость заставляет меня вообще согласиться на эту продажу. Я не люблю расставаться ни с кем из моих слуг.

В эту минуту отворилась дверь, и маленький мальчик-мулат, лет четырех-пяти, вошел в комнату. В наружности этого ребенка было нечто замечательно красивое и привлекательное; его черные, тонкие, как шелк, волосы вились блестящими кудрями вокруг толстеньких щек, а большие темные глаза, полные огня и нежности, смотрели из-под густых длинных ресниц, с любопытством оглядывая комнату. Хорошенькая, изящно сшитая, желтая с красным блузка выделяла совершенно южный характер его красоты. По его забавной самоуверенности, смешанной с детской робостью, было видно, что хозяин приучил его к дружескому обращению.

— А! Джим Кроу! — сказал мистер Шелби, посвистывая и поднимая вверх виноградную ветку. — Лови!

Ребенок со всех ног бросился за подачкой, а господин его смеялся.

— Подойди сюда, Джим Кроу! — сказал он ему.

Ребенок приблизился; хозяин погладил его кудрявую голову и пощекотал подбородок.

— Покажи этому господину, как ты умеешь танцевать и петь, — сказал он ему.

Малыш чистым и звонким голосом запел одну из диких и грубых песен, обычных среди негров, делая движения зараз руками, ногами и всем телом самым забавным образом, но вполне в такт.

— Браво! — воскликнул Гейли, бросая ему дольку апельсина.

— Теперь покажи нам, как ходит дядя Каджо, когда он болен ревматизмом.

В одну минуту ребенок сделался безобразным; его гибкие члены скривились; согнув спину и опершись на палку своего господина, он жалобно сморщил свое детское личико и пошел вокруг комнаты, хромая, отплевываясь направо и налево, как это делал старик.

Оба джентльмена покатились со смеху.

— Теперь покажи нам, как старый Элдер Робинс поет псалмы.

Мальчик тотчас вытянул свое круглое личико самым необыкновенным образом и с невозмутимой важностью затянул в нос один из псалмов.

— Ура! Браво! Вот смешное существо! — воскликнул Гейли. — Честное слово, это замечательный чудак. Знаете что? — вдруг сказал он, ударяя по плечу мистера Шелби, — отдайте мне этого мальчика, и дело будет кончено; я вам верно говорю. Ну, неужели можно сделать дело честнее?

Пока он говорил это, дверь тихо отворилась, и молодая мулатка, лет около двадцати пяти, вошла в комнату.

Достаточно было перевести взгляд с ребенка на нее, чтобы признать в ней его мать: те же бархатные черные глаза, те же длинные ресницы, те же шелковистые, густые волосы. Когда она вошла в комнату, ее смуглые щеки покрывал легкий румянец, но лицо ее вспыхнуло густой краской, встретив смелый взгляд незнакомца, устремленный на нее с нескрываемым восхищением. Ловко сшитое платье обнаруживало красоту ее фигуры; ни изящная форма рук, ни размер ее ножки не ускользнули от проницательного глаза торговца, привыкшего одним взглядом оценивать достоинства подобного товара.

— Что тебе, Элиза? — спросил ее хозяин, когда она остановилась и нерешительно посмотрела на него.

— Извините, сэр! Я искала Гарри.

Ребенок бросился к ней, показывая лакомства, которые держал в подоле своего платья.

— Хорошо! Уведи его, — сказал мистер Шелби.

Она быстро скрылась, унося мальчика на руках.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул торговец с восхищением. — Вот это товар! Вы составите на ней целое состояние в Новом Орлеане, когда только захотите. Я видел, как платили более тысячи долларов за девушек, которые нисколько не были красивее.

— Я вовсе не думаю наживаться на ней, — сухо возразил мистер Шелби.

И, чтобы переменить разговор, он откупорил новую бутылку и попросил гостя сказать о ней свое мнение.

— Превосходно, лучший сорт! — сказал торговец.

Затем, повернувшись к Шелби и фамильярно положив руку ему на плечо, прибавил:

— Послушайте, сколько вы хотите за эту девушку? Сколько дать вам за нее? Сколько вы возьмете?

— Она не продается, Гейли, — сказал Шелби, — жена моя не расстанется с нею, даже если бы она ценилась на вес золота.

— Так, так! Женщины всегда говорят такие вещи, потому что не знают счета деньгам; но объясните им, сколько кружев, перьев и бриллиантов они могут купить на вес золота, и дело тотчас примет другой оборот.

— Повторяю вам, не говорите мне об этом, Гейли; раз я сказал «нет», это так и будет, — твердо произнес Шелби.

— Ну, хорошо! По крайней мере, вы уступите мне ребенка… Согласитесь, что плата за него хорошая!

— Но, ради Бога, что хотите вы сделать из этого мальчика?

— Один из моих приятелей занялся этой отраслью торговли, и ему нужно несколько красивых мальчиков для воспитания на продажу. Это просто предметы роскоши, приобретаемые и хорошо оплачиваемые богатыми людьми. Красивый мальчик, служащий за столом, докладывающий о посетителях, и прочее, придает особый характер большому дому. Они прекрасно продаются, и этот крошка, такой забавный и, кроме того, еще музыкант, как раз то, что надо моему зна­комому.

— Я предпочел бы не продавать его, — задумчиво ска­зал Шелби. — Как хотите, я человеколюбив и не могу ре­шиться отнять ребенка у матери.

— Право! Ну, конечно, я понимаю, тут что-то есть, с женщинами часто столько хлопот: будут крики, отчаяние — вообще сцены, которые я сам ненавижу. Но я устраиваю дела таким образом, что мне почти всегда удается избежать их. Допустим, что вы нашли средство удалить эту девушку на некоторое время, хотя бы на неделю: тогда дело обошлось бы очень спокойно и все было бы кончено до ее возвращения. Затем ваша жена подарит ей пару серег, или платье, или какую-нибудь другую безделушку, и она совершенно успоко­ится.

— Я боюсь, что это не успокоило бы ее.

— Э, Боже мой, вполне! Вы знаете, ведь эти люди не то, что мы. Послушайте, — сказал Гейли искренним, возбу­ждающим доверие тоном, — говорят, что этот род торговли ожесточает сердце, но я этого не замечал. Правда, я никогда не принимался за это дело по-настоящему. Я видел, как не­которые вырывали ребят из рук матерей для продажи, а те кричали, как безумные. Но это — плохой прием. Товар пор­тится и иногда уже не годится на продажу. Я знал действи­тельно красивую девушку в Орлеане, которую совершенно погубили таким обращением. Человек, торговавший ее, не хотел брать ее ребенка; она была из тех, которые выходят из себя, когда слишком волнуются. Она не выпускала из рук ребенка, кричала и производила такой шум, что просто было страшно; у меня стынет кровь при одном воспоминании об этом; и когда ребенка унесли, а ее заперли, она пришла в буйное исступление и через неделю умерла. Чистый убы­ток — тысяча долларов, выброшенная за окно, только пото­му, что не умели взять, как надо. Всегда следует поступать гуманно, сэр; я, по крайней мере, это говорю по собственному опыту.

И торговец откинулся назад, сложив руки с видом добро­детельной решимости, вероятно, считая себя вторым Уилберфорсом.

Но предмет разговора, по-видимому, глубоко интересовал этого человека. Пока мистер Шелби задумчиво чистил апель­син, Гейли, с видом скромного недоверия и как бы уступая необходимости прибавить еще несколько слов, начал опять:

— Никогда не следует хвалить самого себя, но я говорю потому, что это — правда: все знают, что я всегда привожу на рынок самый лучший подбор негров; по крайней мере, мне говорили это не раз, а сотни раз; все они хорошего вида, сытые и здоровые, и никто из купцов не терпит меньше убыт­ков, чем я. Я все это приписываю умению вести дело. Могу сказать, что основой моих действий служит гуманность.

— В самом деле! — сказал Шелби, не зная, что от­ветить.

— А надо мной смеялись за мои взгляды, меня упрекали за них. Они не популярны, и вы их редко встретите, но я стою за них, так как благодаря им я приобрел большие вы­годы. Да, сэр, они хорошо себя оплачивали, могу это сказать.

И торговец рассмеялся своей шутке.

Примеры его человеколюбия были так занимательны и оригинальны, что Шелби не мог удержаться и рассмеялся вместе с ним. Быть может, и вы смеетесь, любезный чита­тель, но вы знаете, что в наше время милосердие облекается иногда в весьма странные формы, и современные филантропы говорят и делают постоянно самые невероятные вещи.

Ободренный смехом Шелби, торговец продолжал.

— Странное дело, — сказал он, — я никогда не мог вдолбить этого в голову людям. Вот, например, мой прежний компаньон, Том Локкер в Натчезе. Ловкий был малый этот Том, только он дьявольски жесток с неграми, из принципа, так как, знаете ли, в основе это — добрейший человек; такая у него была система. Я иногда говорил ему: «Послушайте, Том, зачем кричать на девушек и бить их, когда они плачут? Это смешно и не достигает цели. Что дурного в том, что они плачут? Это — естественно, и если природа не нашла себе выхода в одном направлении, она найдет его в другом. И кроме того, Том, это портит женщин, делает их болезнен­ными; рот становится некрасивым, иногда они дурнеют, в особенности мулатки. Черт знает, как трудно ладить с ними при продаже в таком состоянии. Не лучше ли похвалить их, сказать им несколько добрых слов? Будьте уверены, немного гуманности принесет больше пользы, чем все ваши побои и угрозы: это всегда возвращается обратно, поверьте». Но Том никогда не мог понять этих доводов и перепортил мне столько товару, что я должен был разойтись с ним; тем не менее в делах это — отличный и ловкий малый.

— И вы действительно находите свою систему лучше системы Тома? — спросил мистер Шелби.

— Смело могу это сказать, сэр. Когда является необхо­димость, в трудных случаях я принимаю некоторые предос­торожности. Так, например, при продаже детей я всегда стою за то, чтобы удалять матерей, развлекать их. Вы знаете по­говорку «с глаз долой — из сердца вон», а потом, когда дело сделано и ничего уже нельзя изменить, они, естественно, дол­жны покориться. Это не то, что мы, белые, привыкшие к мысли никогда не разлучаться с нашими женами и детьми. Вы понимаете, что хорошо выдержанные негры и думать об этом не смеют, и вследствие этого подобные вещи у них проходят легче.

— Я боюсь, что мои в этом смысле плохо выдержа­ны, — сказал мистер Шелби.

— Я также этого опасаюсь; вы все, жители Кентукки, балуете ваших негров; у вас добрые намерения, но, в общем, это не идет им на пользу. Вы понимаете, что предназначен­ному в продажу негру, который будет принадлежать Тому, Дику и Бог весть кому еще, совсем не нужны идеи, надежды и хорошее обращение, так как несчастия и перемены пока­жутся ему еще более тяжкими. Я убежден, что ваши рабы растерялись бы там, где негры других плантаций поют и пля­шут, как сумасшедшие. Понятно, каждый считает свой образ действий хорошим, но я полагаю, что мое обращение с негра­ми вполне отвечает тому, какого они заслуживают.

— Счастливчик тот, кто доволен собою, — заметил Шелби, слегка пожимая плечами, что указывало на неприят­ное впечатление, производимое на него собеседником.

— Так как же? — сказал Гейли после некоторого мол­чания, в течение которого они оба шелушили орехи. — Что же вы скажете?

— Я подумаю и поговорю с женой, — ответил Шел­би. — А пока, Гейли, если вы хотите, чтобы наши дела устроились мирно, не говорите ничего по соседству; если лю­ди мои узнают об этом, трудно будет удалить хотя бы одного, уверяю вас.

— Это совершенно понятно; но я страшно занят и дело необходимо решить как можно скорее, — сказал он, надевая плащ.

— Хорошо, зайдите сегодня вечером, между шестью и семью, и вы получите ответ, — сказал Шелби.

Торговец вышел с низким поклоном.

«С каким удовольствием я вытолкал бы вон этого от­вратительного мошенника, — сказал себе Шелби, когда дверь за ним закрылась. — Этот негодяй знает свои преиму­щества надо мною и пользуется ими. Если бы когда-нибудь мне сказали, что я продам Тома одному из этих негодяев-негроторговцев Юга, я ответил бы: “Разве слуга — собака, с которой можно сделать подобную вещь?” А между тем придется до этого дойти, и с ребенком Элизы также! Мне предстоят страшные затруднения с женой из-за продажи ре­бенка и Тома; вот к чему приводят долги!»

Быть может, в Кентукки рабство носило наиболее мягкий характер. Вследствие того, что главным занятием населения этой страны было земледелие, здесь не бывало такого страд­ного времени, как в других, более южных местностях. Таким образом, работа кентуккийского негра более здорова и менее тяжела. С другой стороны, хозяин, довольствующийся мед­ленным и постепенным ростом своего благосостояния, не имеет тех искушений быть жестоким, каким всегда подвергается слабая человеческая природа, когда надежда на быстрое обо­гащение имеет противовесом только интересы беспомощных и беззащитных существ.

Тот, кто посетил бы некоторые плантации этой страны, свидетельствующей о добродушной снисходительности хозяев и искренней преданности рабов, был бы склонен мечтать о пресловутой поэтической легенде — о патриархальном строе. Но над этой картиной мирной жизни постоянно тяготеет мра­чный и роковой призрак —закон.Поэтому, пока закон бу­дет смотреть на этих людей с трепещущим, любящим серд­цем, как навещи,принадлежащие хозяину, пока разорение, неосторожность или смерть лучшего из хозяев может переме­нить эту жизнь, под покровом добродушия и снисхождения, на жизнь полную безнадежного бедствия и беспощадной работы — до тех пор невозможно сделать что-либо хорошее в наилучше управляемом невольничьем хозяйстве.

Мистер Шелби сам по себе был одним из хороших, доб­родушных и мягких людей, снисходительным к окружающим, не жалевшим ничего для физического благосостояния негров своей плантации. Тем не менее он вел неудачные предприятия и был кругом в долгах. Выданные им векселя попали в руки Гейли; этого небольшого отступления достаточно, чтобы по­нять разговор, который мы привели выше.

Случилось так, что Элиза, подойдя к двери, из нескольких слов,услышанных ею, поняла, что негроторговец делает ее господину предложение кого-то купить у него. Выйдя за дверь, она охотно остановилась бы послушать, но в эту ми­нуту ее позвала госпожа и она должна была поспешить к ней.

Ей показалось все-таки,что она слышала, как торговец предлагал купить ее мальчика. Не ошиблась ли она? Сердце ее сильно билось, и невольно она так крепко прижала к себе ребенка,что маленькое создание поглядело на мать с удив­лением.

— Элиза, что с тобой сегодня, моя милая? — спросила ее госпожа, после того как молодая служанка, опрокинув кув­шин с водой и рабочий столик, подала ей утренний капот, вместо шелкового платья, которое она велела принести из гардероба.

Элиза задрожала.

— Сударыня! — сказала она, поднимая глаза. Затем, обливаясь слезами, она упала на стул и зарыдала.

— Элиза, дитя мое, что с тобой? — спросила ее госпожа.

— Сударыня, сударыня! Негроторговец разговаривал с господином в столовой; я слышала.

— Ну так что же! Если бы и так?

— Сударыня, что, если господин захочет продать моего Гарри? — И несчастная зарыдала, закрыв лицо руками.

— Продать! Конечно, нет, глупая; разве ты не знаешь, что мистер Шелби никогда не имеет дел с негроторговцами Юга и что он никогда не продаст ни одного из своих слуг, пока они хорошо себя ведут. И, скажи на милость, кому придет в голову покупать твоего Гарри? Ты воображаешь, дурочка, что все на свете только о нем и думают? Успокойся, милая, и застегни мне платье. Причеши мне волосы по-ново­му, как ты недавно выучилась, и постарайся больше не подслушивать у дверей.

— Сударыня, ведь вы никогда не согласились бы на… на…

— Что за бессмыслица! Ты можешь быть уверена, что я этого не сделаю. Как можешь ты это думать? Это все равно, если бы я захотела продать одного из моих родных детей. Но, право, Элиза, ты начинаешь слишком гордиться своим сыном. Кто бы ни вошел в дом, ты сейчас воображаешь, что дело касается его покупки.

Успокоенная уверениями своей госпожи, Элиза продолжа­ла одевать ее со своей обычной ловкостью, сама смеясь над своими опасениями.

Миссис Шелби была женщина с большими нравственны­ми и умственными достоинствами. К ее благородному харак­теру, каким часто отличаются женщины Кентукки, присоеди­нялось живое чувство человеколюбия и милосердия, которое она разумно и энергично умела применять на деле. Ее муж, будучи чуждым религии, уважал ее религиозные чувства и охотно подчинялся ее мнениям. Он предоставлял ей полную свободу в заботах о просвещении и развитии своих рабов. Хотя он сам никогда не помогал ей определенным образом и не верил в силу заступничества святых, однако он, по-види­мому, находил, неизвестно по какой логике, что добрых дел и милосердия его жены хватит на двоих, и в конце концов врата рая откроются вместе с нею и для него.

После разговора с работорговцем всего более его затруд­нила необходимость сообщить об этом жене, так как он пред­видел мольбы и доводы, какие она противопоставит принято­му им решению.

Миссис Шелби, ничего не знавшая о денежных затруд­нениях своего мужа и уверенная в его доброжелательности, вполне искренне разубеждала Элизу в неосновательности ее опасений. Она не придала никакого значения бывшему между ними разговору и, уезжая вечером в гости, совершенно поза­была о нем.