Париж, 1 мая 1937 г.

Христос Воскресе, дорогой брат! Спасибо Тебе за присылку твоей работы, читал ее внимательно и с большим интересом; она очень понравилась целому ряду моих друзей, более компетентных в вопросах богословия, чем я. Мало что могу сказать тебе интересного о моей жизни. Служба моя мне порядком надоела, протекает в довольно неприятных условиях из-за тяжелого характера моего патрона (хозяина) и, главное, не дает никаких надежд и возможностей для дальнейшего продвижения и развития моей деятельности, ибо само дело маленькое и надо мной есть лишь сам хозяин. Материальные условия, бывшие одно время совсем хорошими, увы, за последние два года ухудшились, что в связи с резким вздорожанием жизни здесь — не весело. Впрочем, жаловаться я никакого права не имею, ибо стольким русским живется намного и много хуже, чем мне. Большая радость, что Никита растет хорошим мальчиком, здоровым, не глупым, характера хотя и упрямого, но отнюдь не злобного. Не представляю себе теперь моей жизни, если бы его не было. Нина, к сожалению, так и не оправилась от тяжелых родов, и ее слабое здоровье в нашей трудной жизни — большое затруднение и огорчение. Много времени по-прежнему уделяю моим «общественным делам». Вижу в них исполнение моего долга перед Россией, так, как я его понимаю...

Обнимаю тебя,

твой брат Игорь

Париж, 15 января 1938 г.

Дорогой брат, очень давно хотел тебе написать, но парижская жизнь так заполняется поверхностными мыслями, заботами и всяческими занятиями, что трудно выбрать время и покой, чтобы сосредоточиться на письме к тебе. Сейчас мне удалось «вырвать» 8 дней от оставшегося отпуска и уехать на эти дни в снега. Живу в замке, у знакомых, на высоте 1400 метров и в 3 километрах от ближайшего жилья, в 6 километрах от железной дороги, без газет, без всяческого общения с внешним миром. Чудесный, глубокий и пушистый снег, яркое солнце днем и замечательная луна и звезды ночью. Хожу до полной усталости на лыжах. Такой зимы и лыжных пробегов я не переживал с самой России. Организовать этот отпуск было не просто, чтобы он стоил мне минимум денег, и чувствую, что он дает мне большой отдых и радость. Про мою парижскую жизнь мало что могу сказать интересного. Материальная сторона ее за последние годы резко ухудшилась, но существовать как-то можно, хотя меня очень волнуют все эти заботы. С другой стороны, общее положение настолько неустойчивое, что думать о каких-то переменах и перестраивать свою работу, бросить место, на котором я уже почти 10 лет, — тоже очень трудно. Нужно как-то и что-то переждать и перетерпеть. Должен сказать, что у меня вновь появилась какая-то, может быть, мало на чем основанная уверенность, что моя жизнь и работа не будут всегда «зря» протекать на чужбине, ради куска хлеба, и что удастся еще потрудиться и на пользу родины. Никогда не принадлежал к людям, убежденным в близком «падении» большевиков и ожидающим его каждую весну; я годами отрицал самою возможность такого события и в сколько-нибудь близкие сроки. Ничто не заставило меня переменить мнение, и сейчас и мои надежды на работу в России (и для России) относятся скорее к области какого-то внутреннего чувства, чем логических выводов. Дома у меня все благополучно, не нарадуюсь на Никиту. Очень надеюсь, из него удастся воспитать русского человека «в линии» его деда и дядюшек. Данные у него как будто к этому все имеются. Нинино здоровье стало гораздо лучше, она вполне оправилась от рождения Никиты. Мама тоже в очень хорошем виде, но меня беспокоит ее судьба в связи с неизбежной ликвидацией нашего севрского дома — но что-нибудь к тому времени придумаем. Смерть Ади была для меня гораздо более горестным и тяжким ударом, чем я сам мог бы предположить. В последние года два мы с ним опять очень сблизились, и казалось, что нашей дружбе суждено было укрепляться и развиваться. Бог рассудил иначе! Кончина Ади, по своей совокупности обстоятельств, была действительно редкой и прекрасной. Очень жалею, что не смог с ним поговорить основательно после его приезда (он был уже очень плох) и проститься заживо. А мне хотелось расспросить его, ведь он был единственный из наших, видевший тебя за столькие годы. Из старых друзей я по-прежнему (и даже еще больше) дружен с Лориолем. Он очень интересно и гармонично развивается и стал мне еще более интересен и хорошим человеком. С большинством же остальных наших старых с тобой знакомых остались почти исключительно внешние отношения; появились новые друзья, которых ты не знаешь. Напиши мне, пожалуйста, когда захочешь. Во всяком случае, я читаю письма, которые ты пишешь маме и Кире, и таким образом поддерживаю хоть какую-то связь с тобой. Крепко тебя обнимаю.

Твой брат Игорь

P. S. Никита всегда молится перед присланным тобой образом св. Пантелеимона. В воскресенье были его именины, очень жалею, что не смог быть с ним в этот день.

<Письмо написано по-французски>

Château dArcine,

Савойа, горы, 28 сентября 1945 г.

Мой дорогой брат, я только что получил письмо от Киры, в котором он сообщает мне о получении твоего письма от 28 июля и переписывает мне несколько отрывков из твоего послания. Очень печально, что наша переписка столь замедленна из-за почтовых трудностей и нужно ждать ответов не менее 4-х месяцев. Но это временные трудности, а потому будем радоваться тому, что письма доходят. Надеюсь, что ты получил мое письмо, которое я тебе писал в июле. Вот уже скоро два месяца, как я нахожусь на излечении после выхода из лагеря в очень хорошем русском пансионате, расположенном в замечательном старинном замке, в горах, и где хозяева относятся ко мне с большим вниманием. Нина провела со мной здесь месяц, а теперь вернулась в Париж, где Никита с очень хорошими результатами сдал свои школьные экзамены. Мое здоровье улучшается с каждым днем, врачи больше всего беспокоятся слабостью моих легких, а потому необходимо будет постоянно следить не только за ними, но и за моим весом. Я чуть-чуть набрал его, но еще далек до нормального. Вообще, эта физическая слабость может длиться много месяцев, но что меня радует, так это то, что морально я чувствую себя почти восстановленным. Вероятнее всего, я вернусь в Париж в октябре и приступлю сразу к работе, мой хозяин ждет меня с нетерпением. Ты, безусловно, разделяешь нашу радость по случаю возвращения русских эмигрантских храмов в лоно Московской Патриархии. В результате этого наши духовные связи с нашим Отечеством еще больше укрепились. Следует ожидать еще и новые меры на пути воссоединения русского сообщества (это было одной из целей моей работы во время оккупации и в Сопротивлении), я следую по этому пути. Ожидается, что 7 ноября в Москве будет объявлена амнистия всем эмигрантам, а то, что касается таких как мы, которые хотят взять советские паспорта, то, несомненно, я буду один из них. Те, кто захочет вернуться на родину, должны будут подать специальное прошение и смогут получить это разрешение только после изучения специально заполненной по этому случаю анкеты. Мое здоровье не позволяет делать что-либо сейчас, и думаю, что придется подождать еще год. Я задаю себе вопрос — где лучше всего я могу быть полезен своей Родине? Здесь или там? На это у меня пока нет ответа, подождем и обдумаем. Передай мои самые наилучшие пожелания мадам Мещерской, которая, как я знаю, живет до сих пор в Афинах, но, к сожалению, мы редко с ней переписываемся. Пиши мне на мой постоянный адрес в Париже. Обнимаю тебя.

Твой брат Игорь

<Письмо написано по-французски>

Париж, 23 января 1946 г.

Мой дорогой брат, я пишу тебе несколько строк, чтобы дополнить мое письмо, которое я тебе отправил некоторое время тому назад. Все идет хорошо, дома все спокойно. Нина постепенно выправляется и даже прибавила в весе после всех лет испытаний, которые выпали на ее долю. Посещение школы-интерната проходит для Никиты как нельзя хорошо, он очень хорошо учится, с удовольствием изучает латынь. Очень хорошо, что он общается со своими сверстниками, ведь во время войны ему пришлось много пережить. Он много читает. Мое здоровье идет на поправку, силы возвращаются. В конце месяца я поеду на несколько недель в горы, к друзьям, и надеюсь, что сумею восстановить свое душевное и физическое состояние после возвращения из лагеря. Я не говорю тебе о положении здесь, оно очень путанное и даже со многих точек зрения тревожное. Кира тебе напишет и задаст вопросы о Русской Церкви. Я недавно встречался с владыкой Евлогием и прочел ему выдержки из твоего письма. Он порадовался тому, что монастырь поддерживает его деятельность и посылает свое благословение.

Твой Игорь

<Письмо написано по-французски>

Париж, <б. д.>

Мой дорогой брат, это третье письмо, которое я пишу тебе после моего возвращения во Францию. Я писал тебе, что мне пришлось восстанавливать силы и здоровье, и вот уже как шесть недель, как я приступил к моей работе в Париже. Великое счастье, что мой хозяин сразу предложил мне вернуться на мою должность и, более того, дал повышение. Теперь я главный инженер и управляющий нашего завода. Жизнь наша постепенно налаживается и входит в стабильную колею, но должен тебе сказать, что цены на все непомерные, и я благодарен судьбе и своему прежнему хозяину, который меня сразу взял на работу. Не хочу загадывать на будущее, могу лишь думать о предстоящей зиме, а потом будет видно. Конечно, мое здоровье не ахти какое и очень медленно восстанавливается, периодически одолевает слабость и поднимается температура, меня это беспокоило, потому что врач подозревал туберкулезный инфильтрат. На сегодняшний момент могу сказать, что болезнь почти вылечена, но остается большая ослабленность легких. По всей видимости, мне придется поехать в горы, чтобы как следует восстановить здоровье, может быть, придется пробыть там до сентября и потом уже с новыми силами приступить к работе. Я очень бегло рассказал тебе обстоятельства, в которых я пребывал во время войны. Ты понимаешь, что я поступить иначе не мог (это не в традиции нашей семьи), а потому с началом войны я принял решение воевать и идти в Сопротивление. Это было совершенно логично, и каждый из нас так бы поступил, когда Россия и Франция стояли на пороге гибели и подвергались смертельному риску, я немедленно решил встать на путь борьбы с фашизмом. Кира и я, мы совершили свой долг в меру наших сил и возможностей. Я был предан, выдан и арестован Гестапо в Париже 12.6. 1944 года, меня пытали много дней, угрожали расстрелом. Вероятно, как и все, ты теперь знаешь, условия, в которых перевозили арестованных, в наглухо закрытых, душегубно-безвоздушных вагонах, без воды, еды, воздуха и прочих «удобств»... многие сошли с ума и умерли, так и не добравшись до места, которое называлось лагерь Бухенвальд. Не буду рассказывать о жизни в этом лагере, но здесь я по-настоящему узнал, что такое «пухнуть от голода». После многодневных пыток в Гестапо, где меня били и держали в ледяной ванне, я еще кое-как держался на ногах, Господь меня хранил, и я никого не выдал, но здесь, в лагере, испытания голодом и непосильной работой проделали свое дело, и я страшно физически истощился. В дополнение палец на правой руке до сих пор бездействует из-за укуса лагерной собаки. Один из лагерных врачей во время медосмотра неожиданно объявил мне, что необходимо проделать сложную операцию на моей левой руке по иссечению одной лишней вены. Возражать было бесполезно, и это было проделано. Могу только сказать, что если бы война продолжилась еще несколько месяцев, я точно бы не выжил. Разнарядки по сменам, рабочим часам, которые доходили до 84 ч. в неделю, при очень голодном пайке, доводили до полного истощения-изнеможения, и на второй год пребывания в лагере очень многие просто умирали. Тебе, наверное, будет интересно узнать, что всяческое религиозное проявление (молитвы, чтение вслух Писания и проч.) строго запрещено и карается смертной казнью. К клирикам, как христианам, так и представителям других религий, относились особенно жестоко. Гестапо арестовало парижских священников — о. Дмитрия Клепинина, м. Марию (Скобцову), ее сына Юру Скобцова и о. Андрея Врасского (1), их арестовали до меня и отправили в Бухенвальд, где, вероятнее всего, они погибли. Нина и Никита оставались в полном неведении, где я нахожусь, вплоть до 10 мая 1945 г. Только благодаря друзьям и моему хозяину, которые им помогали материально и душевно, прятали их, перевозили в разные места, им удалось выдержать и выжить. После моего возвращения я безмерно обязан моему хозяину, который незамедлительно взял меня обратно на мою должность и даже платил за мое вынужденное лечение и простои в работе, понимая, что я не смог бы сразу активно приступить к делу. Никиту мы отправили в детский русский лагерь, ему необходимо было отойти от всех ужасов войны и постоянного страха за родителей. Даже не могу себе представить, какой шок был для подростка увидеть скелетичного отца. Я очень рад, что тебя не коснулись все ужасы войны, будущее тяжело, но прошлое было страшно. Эти годы войны и смертельного риска нас очень сблизили с Кирой, и я очень счастлив. Он писал тебе и рассказывал о нашей жизни. Хорошо, что наша переписка наладилась, письма, хоть и медленно, но идут. Сергей Тимофеевич Морозов и дядя Саша Карпов скончались во время моего пребывания в лагере, но я был счастлив найти в полном здравии и уме тетю Олю. Она постарела, но в своих прямых, бескомпромисных суждениях остается верной себе. Братски тебя обнимаю. Молись за нас всех.

Твой брат Игорь

Примечания:

(1) См. примеч. (6) к письму К. А. Кривошеина от 18 ноября 1945 г.

Город Тинь (Франция, горы)

8 марта 1946 г.

Дорогой брат Василий! Написал тебе два письма, послал тебе с нашим другом Виттемором, но он так задержался со своим отъездом, а потом заезжал еще в Рим, а потому не знаю, получил ли ты эти письма. О тебе узнаю от Киры, который видел в Париже о. Кассиана; из того, что Кира мне написал, многое из того, что с тобой произошло, становится ясным. Нечего и говорить, что я совершенно разделяю твои мысли и настроения (вероятно, только во многом иду далее тебя).

Яочень счастлив, что некоторые наши расхождения и разные оценки, происшедшие в начале войны, теперь сгладились. Как жаль, что тебе не бывает случая приехать к нам во Францию. Самому мне попасть на Афон вряд ли скоро удастся. В моих проектах, если мои служебные дела разовьются благополучно, — быть может, поехать этой осенью на несколько недель в Америку. Было бы очень интересно, но не знаю, получится ли. Здесь, на высоте 1700 метров, в снегу, я уже месяц и пробуду еще недели две. Поездка эта сделана по требованию докторов, чтобы я перебил бы ею парижскую зиму, но мое здоровье сейчас, несомненно, хорошо. Только нет еще настоящей работоспособности, какая у меня была раньше. Говорят, что и она должна вернуться со временем. Правда, и годы идут! Никита должен был ко мне приехать на 10 дней, но его не отпустили из школы. Очень жаль — снег так радостен нашей русской душе. Правда, он и в Париже сейчас лежит. За две недели до приезда сюда со мной был автомобильный «аксидан» (столкновение), как говорят русские шоферы, который мог мне стоить жизни, но Бог милостив, и я отделался трещинами в костях и поломанными ребрами — все это сейчас совершенно прошло. О русском Париже тебе не пишу — радостного в нем мало. Эмигрантское болото не излечимо! Меня очень беспокоит здоровье мит. Евлогия — долго ему не прожить, да и вообще он как-то чахнет и от всего отходит, а достойного преемника я ему не вижу. Вечная эмигрантская проблема — отсутствие «настоящих» первоклассных людей.

Обнимаю тебя, пожалуйста, пиши.

Твой брат Игорь

P. S. Об Елене Исаакиевне Гревс (1) мы без всяких известий. Видимо, просто ленится писать.

Примечания:

(1) Елена Исаакиевна Гревс (урожд. Достовалова; (1893, Омске — 1957, Буэнос-Айрес). Дочь статского советника Исаака Авраамовича Достовалова. Вторая супруга А. П. Мещерского.

Château d Arcine,

Савойа, горы. 17 августа 1946 г.

Дорогой брат Василий, прости, что до сих пор не ответил тебе на твое письмо от 17/4. В Париже я не только безумно занят и завален всякой работой (днем моей службой, а по вечерам всякими общественными занятиями), но в последнее время очень уставал, так как, очевидно, силы и работоспособность вернулись еще не полностью. Сейчас наслаждаюсь трехнедельным отпуском в том же месте, в горах, как и прошлым летом, но уже к концу месяца должен буду вернуться в Париж. Прежде всего отвечаю тебе на твои рассуждения об Унии и Никитином учении в школе. К твоим аргументам могу прибавить еще, что направление его бывших наставников чрезвычайно реакционно и в силу сего вдвойне враждебно нашей родине. Но ты ломишься в открытую дверь — Никита был отдан в эту школу на короткое время; за мое отсутствие он вышел из колеи и распустился. Нина воспитывает его строго, но в ненормальных обстоятельствах зимы 1944-45 годов справиться с ним не могла. Он стал плохо учиться, а потому нужно было отдать его в интернат, в твердые руки, и ничего другого в данный момент найти было нельзя. В результате я остался вполне доволен — Никита очень подтянулся, стал хорошо учиться, прошел экзамены третьим из 129 учеников! Общение с другими мальчиками тоже оказало на него самое лучшее влияние. Что же касается его «православных» и «русских» (советских) настроений, то, как и следовало ожидать, они только обострились от пребывания во враждебной обстановке этой школы. С осени Никита идет в русскую школу. О последних церковных событиях, ты, конечно, уже знаешь. Кончина мит. Евлогия и существовавшие даже в его окружении «шатания» могли привести к самым нежелательным явлениям, вплоть до раскола, в случае назначения ему «преемника оттуда». Патриархия (РПЦ) проявила в данном деле решительность и быстроту действия, вызывающие мое восхищение. Константинополю было дано знать, что Зап.-Европ. Экзархат больше в его ведении не состоит, экзархом был назначен вл. Серафим. Личность эта (ты, конечно, знаешь его гнусное поведение во время оккупации) никого, конечно, не устраивает, но другого выбора не было. Серафим имеет, по крайней мере, немало хорошего, он энергичный администратор, и в силу своего прошлого в отношении Москвы будет более чем лоялен. Но, конечно, осложнений и внутренней борьбы предстоит еще много. Что же касается эмиграции вообще. Ты знаешь наше положение и вопрос о советских паспортах. Я, конечно, и Нина взяли паспорта немедленно. Это вопрос принципиальный и политический. Можно оставаться французским подданным, как Кира. Но оставаться эмигрантом — есть в настоящее время (во Франции) поступок политический, враждебный нашей истинной родине. Вопрос возвращения обратно — другое дело. Это вопрос бытовой. Для целого ряда людей это естественный выход из неприкаянного и часто никчемного существования за границей. Для меня это не так, жизнь здесь сейчас стала складываться интересно и полно. Нет уверенности, насколько полно я смогу применить в России приобретенный мною опыт во Франции. Связи же французские и даже международные, очевидно, применить не смогу. Но так как Никите придется отбывать воинскую повинность в Красной Армии и, очевидно, устраивать свою жизнь на родине, чему я очень рад, нужно, чтобы он попал туда не в последнюю минуту. Следовательно, в ближайшие три года мы в Россию вернемся! До этого, вероятно, поживем здесь. Очень надеюсь в октябре съездить (вернее, слетать) в Америку. В мае я был в Англии и возобновил старые знакомства, было очень интересно. Поездка же в Америку, где у меня очень много друзей, будет еще увлекательнее. Очень приветствую твои попытки установить более тесную связь. Ты, конечно, прав, нужно в этом деле много терпения. Но результаты будут. Я передал о тебе и Афоне меморандум (докладная записка). Пошлю тебе из Парижа «Вестник» Резистанса. Обнимаю тебя, привет от Нины и Никиты.

Твой Игорь

Tignes (французские Альпы),

29марта 1947 г.

Дорогой брат Василий. Получил в Париже твое письмо, шедшее мне очень долго, и письмо Кире. Будем надеяться, что и дальше у тебя будет идти все благополучно и всякие гнусные клеветы и доносы тебе не повредят. В Париже атмосфера для русских тоже не очень радостная, внутри эмигрантской колонии в особенности. Понемногу я делаюсь объектом ненависти всевозможных нарицательных каов, имя же им легион. Особенно всех раздражает, что я позволяю себе утверждать, что был Бухенвальд и что там было не особенно сладко. Эту тему даже с иронией затронул маститый Хитлеровский журнал «Свободный (ну, конечно) голос» (1). При всем желании быть к этому совершенно равнодушным не могу полностью побороть чувства отвращения и тошноты. Рад, что ты получаешь «Русские новости» и таким образом знаешь о нашей парижской жизни. Оба номера моего «Вестника добровольцев» о Сопротивлении я тебе пошлю из Парижа. Выпуск его требует от нас (в особенности от Нины) большого напряжения и работы, но мы считаем долгом по мере наших сил увековечить память русских людей за рубежом, вставших на защиту нашей родины. Кира напишет тебе подробно о путешествии парижских священников и митрополита в Москву. Ждем с нетерпением о. Шевича и Колю Полторацкого. Двое первых (оба Серафима) вернулись в полном восторге. Сейчас я с Никитой провожу две недели каникул в горах, там же, где и в прошлом году, но я очень устал от парижской жизни и с наслаждением здесь отдыхаю. Никита в полном восторге. До сегодняшнего дня стояла хорошая погода, мы много ходили на лыжах. Но со вчерашнего вечера нас накрыла буря с мокрым снегом и сахарским песком — боюсь, что «спорт» кончился. Нина отдыхает без нас в Париже. Никитой я очень доволен, прекрасно учится и вполне сохраняет русские чувства. Если получу визу, то поеду на 3 дня на выставку в Швейцарию, по делам. Намеченная на осень поездка в Америку, более чем проблематична, о более дальних планах и сроках пока не думаю, но если атмосфера не разрядится, то, вероятно, нужно будет организовать возвращение на Родину, чтобы Никита смог бы зажить нормальной жизнью. В Париж приехала Елена Исаакиевна Гревс. Многое из ее рассказов не поймешь. Тетя Оля, хоть и держится хорошо, но очень постарела, ее, конечно очень прибила смерть С. Т. Она, конечно, не одобряет моих взглядов и чувств, но в ее годы это вполне понятно (2). Обнимаю Тебя. Пиши, твой брат Игорь

Примечания:

(1) После Второй мировой войны, когда во французское правительство входили коммунисты и их влияние на политическую жизнь страны было очень велико, русская эмиграция испытывала определенные трудности с изданием своих газет и журналов. В этой обстановке С. П. Мельгунов продолжал издавать непериодические сборники и брошюры, в которых подвергал резкой критике Сталина и созданный им режим. Выходили «Свободное слово», «Свободный голос» и др. Названия приходилось постоянно менять, так как сборники издавались без официального разрешения французских властей. Положение изменилось в 1947 г., когда отношение французских властей к «русским патриотам» претерпело изменение. В этом году в Париже начала выходить газета «Русская мысль».

(2) Ольга Васильевна Морозова (урожд. Кривошеина) была резко против взглядов Игоря Александровича и его намерения вернуться в СССР.