Сейчас издается немало легковесных духовных произведений, которые смущают многих. Понятно, это выглядит дешевкой такой, но их читают бойко, усваивают, что там написано, с восклицательными знаками.

А в то же время серьезные богословские книги наших классиков или духовные книги вообще не читаются. Поэтому люди и не усваивают глубину нашего христианского образа жизни, а хватают то, что попадается вот на современном рынке.

Вместо того, чтобы читать и воспринимать глубины богословия (возьмите Добротолюбие, наших еще более древних классиков золотого века: святителей Василия Великого, Григория Нисского, Иоанна Златоуста, Григория Двоеслова, папы Римского, святого Иринея Лионского, я уж не говорю о Писаниях мужей апостольских, скажем, священномучеников Игнатия Антиохийского и Климента Римского), так нет, вот эти дешевки заполонили наш нынешний базар, так сказать, «духовной» литературы.

А ведь многие читают этот суррогат и, к сожалению, не хотят усваивать той святости, той благодатной силы, которая присуща святым авторам. Это факты нашей жизни.

Но, с другой стороны, нам все-таки сказано, помните, у пророка Иеремии: извлеки «драгоценное из ничтожного» и «будешь как Мои уста», которые «сами будут обращаться к тебе» (Иер.15, 19).

Вот берем какую-то газетку, прочли что-то, ну, прямо скажем, дрянь дрянью. Но уже то, что мы установили, что это – дрянь, значит, у нас есть какой-то критерий, которым мы могли сравнить. Зная лу́чшее, мы уже свидетельствуем, что это – дрянь. Уже нам на пользу, потому что мы знаем оценочную характеристику вот этого материала, который прочитали.

Извлеки драгоценное! Драгоценное – это установление правды, хотя бы вы эту правду вычитали из какой-то совсем, может быть, несто́ящей брошюрки. Значит, вот и в этой дешевке люди все-таки хоть что-то стараются познавать доброе и начинают вести образ жизни, хотя бы приближающийся уже к христианскому.

Нам сказано, как апостол пишет: «Как бы ни проповедали Христа… я и тому радуюсь», лишь бы, в общем-то, проповедовали, все-таки как-то возвещается Христос (Флп. 1, 18).

А если православный человек из себя выходит, хочет блеснуть своей начитанностью, сам себя как-то выставить: «Вот я на что способен!», проповедь Христа у него не получается, потому что цель неблагородная. А ведь на самом деле наш долг – сеять слово Божие всегда, во всем, что бы мы ни говорили, призывать ко Христу Богу всей своей жизнью.

Возьмите в искусстве у нас. Некоторые восхищаются, увидев какую-то постановку драматическую: «Ах, как умилительно! Ах, как это поучительно, ах, как хорошо, ах!» «О! Какая расчудесная пьеса! О! Это гениально! Знаете, даже слезу прошибает», – прямо такие вот слышишь заявления ценителей искусства. Это свидетельствует как раз против тех лиц, которые так заявляют.

А почему они молчат о Литургии, где воспроизводится самое страшное, самое величественное из всего, что только есть в мире?! А как же они переживают эту страшную драму, когда безгрешный Бог Иисус Христос добровольно из любви к миру отдает Себя на поругание, распятие и убиение для спасения мира и всех людей? Да никак не переживают, вот в чем ужас! А то они там, как рожец этот, нашли на свинском поле и умиляются: «Ах, какая чудная пьеса, как это гениально!» Оставьте ваши суждения!

Мы сталкиваемся с проблемой: каково должно быть наше искусство? Ведь если мы будем стоять на позиции строгого реализма, то это будет как раз то, чего не должно быть. Наша литература прославилась социалистическим реализмом, какой-то там чуть не пролетарский реализм. Как там, соцреализм, да?

Я столкнулся в ссылке с одним писателем, который гордился тем, что он реалист. Да, он как раз реалист вот этой гнусной действительности. Кичиться тем, что ты реально описываешь грех, все эти греховные переживания? Разве можно? Ну что же здесь поучительного? Такой реализм нам не нужен.

Вся эта реальность, она же вся под проклятием Божиим. Совсем это нам не нужно. Наоборот, нужно воспитывать отвращение к нечисти и к мерзости. Самое лучшее воспитание все-таки нам дается через слово Божие, через Евангелие.

Лет 20 назад я делал наброски статьи «Объективная ложь сочинительской литературы»{48}. Именно объективная ложь. Почему? Да потому, что мы превозносим реализм. Что такое реализм? Значит, всё, как есть, вырванное, так сказать, с мясом. А что это: как есть? Греховная жизнь! А правильная жизнь – это жизнь по правде Божией, праведная жизнь. А Правда Божия изрекла: будьте святы, «ибо свят Я Господь, Бог ваш» (Лев. 19, 2).

Значит, всякое отступление от праведности есть уже ложная жизнь. И вот мы эту ложную жизнь «с мясом», так сказать, с кровью демонстрируем, переносим на сцену и умиляемся: ах, как здорово! И чтобы на пустыре актер непременно повесился. Вспоминаете? Пьеса Горького «На дне». Что душеполезного в такой действительности, ну скажите, пожалуйста? Стыдно так умиляться.

Сейчас начали снимать фильмы на евангельские темы, чтобы хоть так просвещать людей.

Всякая постановка на евангельские темы просто неуместна сама по себе. Одно дело, когда вы натурально снимете богоугодных людей, матушку Марию или там Димитрия, о которых вы говорите, святость которых для нас уже ясна, засвидетельствована их праведным житием.

А когда вы будете постановку делать, скажем, о жизни преподобного Сергия, как он благословлял на рать Димитрия Донского, как он там поучал братию свою, как совершал Литургию, хочешь не хочешь, вы будете как-то нереально представлять его. Сама по себе искусственность уже богопротивна. И в этом весь ужас тех, кто это делает. Ужас в том, что вы всё делаете искусственно, говорите неправду, лжете, уже самим искусством лжете.

Батюшка, а ведь сняли фильм о жизни Христа.

Это вообще уже безумие! Какой должен быть артист, который изображал бы Христа Спасителя? Это безумная из всех безумнейших затей.

А о наших святых можно делать художественные фильмы?

Даже преподобного Серафима, скажем, в его святой простоте, как вы изобразите?

А как же документальное кино?

Вот это вы можете. Но ни в коем случае ничего не должно быть искусственного, потому что иначе всякое искусство будет уже заведомо лгать. А лжет кто? Отец лжи – дьявол. Значит, это все будет богопротивно. Поэтому старайтесь давать истину, ничего не прибавляя, не ослабляя какие-то черты. Всё давайте то, что есть.

Батюшка, значит, и изображать Христа тоже нельзя?

Вы обратите внимание, в Ветхом Завете многократно говорится о том, чтоб никаких изображений не было{49}. Мы изображения имеем право делать только после воплощения Бога, после того, как Христос пришел на землю и вочеловечился. С этого времени мы имеем право изображать ставшего Богочеловеком Господа нашего Иисуса Христа, потому что Он был нам подобен. Апостол Иоанн Богослов пишет в Послании: мы «видели своими очами», «осязали» Его (1 Ин. 1, 1).

Вот с того времени. А до этого у нас, действительно, запрещены были всякие изображения. Мы изображения делали только символически. Вот, скажем, херувимов изображали еще при пророке Моисее, потом при создании храма Соломонова{50}. А так мы не могли. Никаких изображений.

А теперь мы совершенно спокойно рисуем Христа Спасителя. «Видевший Меня видел Отца», – Иисус Христос говорит (Ин. 14, 9). Значит, мы по облику Христа Спасителя имеем возможность изображать и Отца Небесного.

Батюшка, а скульптор может изваять любой монумент?

Наши православные отцы отрицательно относятся ко всем монументальным таким изваяниям, если эта статуя изображает каких-то грешных людей, во всяком случае, не святых. Думаю, что все-таки этого не нужно делать. Я сейчас пишу об этом в нашей книжке о творчестве, она еще не опубликована.

Если мы будем изображать или оформлять в скульптуре что-то недолжное, то уже будем как бы обоготворять это. Мы с вами уже говорили: познавая святое, мы освящаемся, а если мы познаем греховное, скверное, то мы сами оскверняемся.

Вот почему нам святые отцы заповедовали, чтобы мы не только не занимались какой-нибудь бесовщиной на практике (нам не нужны ни колдовство, ни черная, ни белая магия), но и не изучали предметы, которые нас будут знакомить с мерзостью. Нам не нужно никаких таких исследований, это только вредит.

А если вы годами занимаетесь изображением или изваянием какого-нибудь грешника? Прямо скажу – не нужно это. Другое дело, когда изображают в скульптуре преподобного Сергия, это мы принимаем, потому что относится к святости опять-таки.

Батюшка, а пейзажи любые можно рисовать? Они же несут нам красоту и ничего скверного ведь там быть не может?

Помните изречение Ветхого Завета, что за грехопадение прародителей «проклята земля»? (Быт. 3, 17). Значит, если мы будем просто рисовать пейзаж, как бы хорошо ни нарисовали, на всем лежит печать проклятия Божия. Поэтому нужно, если вы рисуете пейзаж, непременно хотя бы маленькую живую пташку всегда изобразить, славящую Господа в том печальном состоянии, в котором оказались вся земля и вся природа после грехопадения прародителей наших, или дерево какое-то, которое бы несло на себе благословение Божие.

Мы должны быть очень осторожны. Есть так называемые маринисты, которые рисуют только море, волнующееся или спокойное. Этого недостаточно. Нужно непременно нарисовать, чтобы там были какие-то симптомы жизни, благословенной Богом.

Значит, если вы рисуете, допустим, руины какого-нибудь дворца, нужно непременно, чтобы птица там была или на этих руинах где-то крест стоял или что-то святое, что именно освящает вот эти виды и всю проклятую через грехопадение природу.

Поэтому нельзя восхвалять тех художников, кто занимается только пейзажами. И это мы, христиане, хорошо понимаем.

Вы сами знаете, как при богослужении священник или архиерей говорит: «Мир всем» и крестом благословляет присутствующих в храме людей. Именно крестом, любовью Божественной дано освящение и благословение Божие.

Любовью мы преображаемся от того гнева, под который подпали через наши грехи. Только через крестные страдания Спасителя мы получили избавление от того проклятия, в котором тяготела вся природа и все люди до того, как Христос распялся за нас, приняв на Себя проклятие. Он искупил нас, взял на Себя всё то, что тяготело над человечеством.

Батюшка, ведь царь – помазанник Божий. Скульптурно можно его изображать или нет?

Ну, после того, как его уже даже канонизировали теперь, тем более можно.

Это Николай II. А вот другие, которые не канонизированы?

Видите, вы не забывайте другое. Мы все в Таинстве Крещения удостаиваемся и Таинства Миропомазания. Та́к что, если с этой точки зрения смотреть, то каждого из нас можно чествовать и изображать, и скульптурно даже фиксировать в монументальных каких-то сооружениях. Но мы, грешники, все-таки на это не должны претендовать.

Батюшка, художник написал мой портрет, но я не могу его повесить на стену, там иконы. Куда его? Закинуть куда-нибудь на антресоль или выкинуть?

Лучше не закинуть, а сохранить как летопись. Нет, выкидывать не надо, потому что ценность всех изображений наших в том, что они воспроизводят, фиксируют то состояние, в котором вы находились вот в этот момент. Конечно же, не надо его напоказ делать и выставлять.

Батюшка, но мы же еще и фотографируемся.

Да, фотографируемся, даже для паспорта. Ведь что такое фотография? Это моментальное воспроизведение того, каков вы были вот в такой-то промежуток времени. А так как моя физиономия, весь мой статус наружный диктуется моим внутренним состоянием, то и мое внутреннее выносится наружу в моем облике. Поэтому фотография ценна, в каком отношении? Вот я, грешник, сегодня злой, в ярости какой-то, а меня сфотографировали. Это бывает очень полезно вспомнить, какой же я раб-то неключимый, какой же нечестивый.

Поэтому фотографии ценны именно в том смысле, что они последовательно будут отражать ваше внутренне состояние. Лучше всего это видно из просмотра последовательности фотографий. Скажем, вы сфотографировали ребенка, когда ему было годик-полтора. Постепенно он растет. В 5-летнем, в 12-летнем возрасте его фотографируют, затем, когда он студент и, допустим, уже профессор. Все это бывает так наглядно видно по этапам. А если духовный человек будет смотреть, он многое увидит.

У меня тут один художник был, уж лет 20 назад, наверно. Пришел ко мне и говорит: «Благословите меня, я хочу толкование на Апокалипсис проиллюстрировать, а на титульном листе сатану хочу нарисовать». Я говорю: «Знаешь что, мы можем рисовать его только поверженным. И поэтому рисовать его вообще не нужно. Нужно символически указывать, что вот это – нечисть, как, помните, у нас на иконах, посвященных великомученику Георгию Победоносцу, когда он змия поражает».

А тут вдруг рисовать такую нечисть, это же ужас какой-то! Он совершенно спокойно об этом говорит, что вот он – художник и может изображать всё, что ему хочется. Никаких! Не должен! Ты должен изображать только святое! Ведь рисунок – это графическое изображение.

Но мы можем изображать и словами. Значит, словесное изображение – это описание. Помните, в Евангелии Христос поминает: «Я видел сатану, спадшего с неба» (Лк. 10, 18). Но это совсем не значит, что мы его должны изображать еще и графически, ва́пами, как сказано по-славянски, т.е. красками. Нужно просто поверженным его всегда показывать.

Ну, знаете, у нас существует простенькое такое, что его там с рожками рисуют, вроде какого-то козла, чтобы показать, что это вот рогатая нечисть. Но все эти изображения не имеют, не могут иметь церковного благословения, а значит, вообще не должны быть приняты.

Мы должны изображать[15] только святое, особенно после того, как побеждена была ересь иконоборцев, когда они протестовали против изображения Христа, Богоматери и святых. И в наших храмах могут быть только святыни.

Поэтому всякую нечисть мы должны, в лучшем случае, указать символически. Вот, скажем, Воскресение Христово рисуется обычно как? Двери ада Он разрушил Собой. Значит, обычно рисуются эти медные двери ада, где-то преисподняя внизу и там чернота какая-то. И этого достаточно.

Правда, некоторые доходят до такой подробности вроде, когда картину Страшного Суда рисуют. Там, значит, с этой стороны святые, ангелы, а тут вот нечисть, непременно рогатые ангелы с хвостами. Это, конечно, уже вольность, которая не должна иметь места, строго-то говоря. Если это делается, то опять же только по нескромности.

Батюшка, он послушался Вас, этот художник?

При мне, конечно, послушался, согласился со мной. А там, не знаю, как он. Я с того времени с ним не виделся.

Можно и нужно воспитывать отвращение к нечисти и к мерзости. Самое лучшее воспитание все-таки нам дается через слово Божие, через Евангелие. Нам нужно иметь доверие к Священному Писанию.

Как мы на образ смотрим? Образ для нас – это окно к первообразу. Если изображена на иконе Божия Матерь, то через этот образ мы имеем общение с Самой Матерью Божией. Икона, по слову святителя Василия Великого, всегда возводит нас к первообразу{51}. Если это образ Спасителя, то, значит, непосредственно к Спасителю будет возводить. Никаких иных символических изображений мы не должны терпеть в своем храме.

Мы не имеем права не только читать, даже хранить любые еретические книги, какие-то там измышления, которые будут носить противоцерковный, противобожеский характер. Не то, что я там вникаю, а даже уже само мое помещение сквернится, если там находится что-то богопротивное.

Вот как нужно быть осторожным. Значит, не всякую литературу можно себе приобретать. Уж, конечно, не всякую литературу и читать вы должны. Ведь мы не из каждой кормушки должны есть, а смотреть, что там, в этой кормушке, полезное это хле́бово или вредное.

Нельзя же уподобляться поросятине! Свинья в любую кормушку морду тычет, чтобы только насытить свое чрево. Ну, нельзя же и нам так! Нельзя полезное и тут же что-то вредное в себя принимать, насыщать свою душу. Просто нельзя.

Это так естественно, что, кажется, и вопросов-то не должно возникать. Если мы знаем, что вот это полезно, а тут какой-то яд, ну неужели будем одинаково принимать это и то? Даже и вопроса-то нет. Само собой разумеется, что мы не будем вредного принимать. Нам нужно быть разборчивыми в выборе духовной литературы.

Посмотрите, сколько сейчас в киосках всяких книг, чего только на этих прилавках не лежит. Есть книги по сексу, порнография, открытые какие-то колдовские советы. Но мы должны все-таки распознавать и бороться с искушениями.

Никаких средств против преодоления страстей нет, кроме духовных. Раз страсть является следствием порабощенности человека бесовщине, то, конечно, исправление и удаление от этой страсти человек может достигать только через какие-то духовные средства: Крест, имя Божие, жизнь в Церкви.

Батюшка, если я написал книгу, ее издали, а потом раскаялся в том, что написал, насколько покаянием можно исправить уже выпущенное зло?

Вспоминайте Гоголя, который осуждал себя и оплакивал то, что он написал, но уже ничего не мог сделать. Здесь можно сокрушаться, но возвратить уже ничего нельзя. «Горе миру от соблазнов,.. но горе тому человеку, через которого» они приходят (Мф. 18, 7). Там уже милосердие Божие, мы все на это уповаем. Господь, не забывайте, нелицемерный Судия, так что правда Его торжествует. Он – Солнце Правды.

Над каждым произведением, которое кто-то из нас напишет, пусть он всегда задумается, будет ли это во славу Божию? Если нет, то лучше сами порвите его, пока еще оно не вышло в свет. Сожгите, и вы поймете мудрость Гоголя, который сжег вторую часть «Мертвых душ». Это действительно мудрое христианское решение.

Мы часто бываем слишком торопливы в том, чтобы выпустить чего-нибудь такое свое. А надо не торопиться! Если это во славу Божию, то всегда оно найдет время и место. А если это не во славу Божию, то лучше, чтобы оно и не появлялось на свет.

Бывает, я что-то написал даже, а потом, после ночной молитвы, начинаю переделывать, потому что каждое слово, каждую фразу стараюсь уж так отточить, чтобы не было никакой отсебятины.

В последнее время мы с моими ближними просматриваем книгу «Мысли христианина о творчестве и искусстве». И вот первая молитва, предваряющая написание мыслей. Читаю.

Господи! Не попусти, чтобы когда-нибудь дьявольский смерч гордыни захватил меня и низверг в бездну погибели вечной. Не попусти мне по тщеславию и гордости что-то говорить, писать или делать на соблазн другим и на погибель свою и ближних моих.

Да онемеет язык мой, когда по внушению дьявольскому я вздумаю говорить нечто ложное, греховное и богопротивное. Да одеревенеет, отсохнет рука моя, чтобы не писать и не творить ею ничего греховного, ничего вопреки Евангельскому Христову учению.

Буди, Господи, всегда при устах моих, дабы мне с любовью говорить людям слова Твои верно, призывать их к вере, к покаянию, к спасительной жизни в Церкви Православной и повсюду проповедовать Евангелие всей твари во славу Твою. Аминь.

Вот это то, что предварило написание всех моих мыслей.