Близ железнодорожной платформы Перерва (Курское направление, тогда километров 15 от Москвы) находились шесть корпусов общежития студентов. В комнате одного из них вместе с аспирантом проживал и я.

25 февраля 1941 г., примерно в половине первого ночи нас разбудил стук в дверь. Поднявшись и открыв дверь, я увидел коменданта нашего общежития (степенного, весьма порядочного человека), который сразу же обратился ко мне: «Вот, к вам пришли». Вместе с ним в комнату вошли два молодых человека, оказавшихся (когда сбросили пальто) военными. Старший достал из походной сумки и зачитал мне «ордер на обыск и арест».

Обыск длился до одиннадцати часов дня. Моя постель, мой портфель, тумбочка с книгами, конспектами, бумагами, письмами — все тщательно проверялось, прочитывались письма и конспекты. Найдено давнишнее мое прошение о благословении на монашеский постриг.

Когда формальности с обыском были закончены, собрали изъятое у меня и положили в большую сумку.

Из корпуса меня вывели к легковой машине и привезли в Москву, на Лубянку, в тюрьму.

Шмон[28], купанье под душем. Около часу сидел в боксе. Затем вывели во двор, посадили в воронок[29]и... привезли в Бутырскую тюрьму.

Опять шмон, мытье под душем. Сиденье в боксе более часа. Затем выход во двор, посадка в воронок и поездка на Лубянку...

Здесь вновь шмон, купанье под душем. Поднимают на лифте, заводят в пустую камеру. Часа через три вновь выводят во двор и везут в Бутырку. Челночные мои поездки на воронках (из Лубянки в Бутырку, из Бутырки на Лубянку, из Лубянки в Бутырку) говорято том, что кегебисты не сразу определили, где держать меня подследственным, где именно проводить следствие.

Еще раз шмон, опять мытье под душем, сиденье около двух часов в боксе. Наконец, третий этаж западной башни, камера 212, которая становится местом моего обитания на последующие четыре месяца.