Наша лётно-съемочная экспедиция в 1936 г. размещалась в одном из корпусов бывшего военного городка близ Чарджоу в Туркмении. А вокруг здания нами дополнительно были поставлены несколько палаток: большая и высокая (7x5x5 м), где стояли монтажные щиты, и малые — индивидуальные, с походными койками.

Моя палатка, в частности, стояла вдали от корпуса, за большой палаткой. Жарища в конце июля была страшная (на солнце до +70°) ... Как-то вечером большая часть сотрудников экспедиции (лётный состав, работники лаборатории) отправились в город; побывали в кино, посетили закусочную и довольно поздно возвратились домой навеселе.

Задержавшись на работе в своем кабинете, я в тишине ночной слышал шум и говор возвратившихся из города наших сотрудников. Вскоре все стихло, и я, окончив занятия, отправился на покой. Войдя в палатку, я в полной темноте наклоняюсь к постели, чтобы ложиться... И тут чьи-то руки притягивают меня в объятья. Стоя у койки и заключенный в плотные объятия Надежды, я ощущаю винный запах из ее рта... И, наконец, слава Богу, очнувшись от неожиданного для моего сознания потрясения, говорю ей строго: «Сейчас же убирайтесь отсюда, иначе всю экспедицию подниму на ноги, бесстыдство ваше явно станет для всех». Она: «Ну, что ты, что ты» ...— «Да, да: сейчас же убирайтесь! Ишь, чего задумала спьяну».

Тут Надежда выпустила меня из объятий и с ворчанием— уже на «вы» (как всегда, на работе): «Какие же вы странные, право», — выбежала из моей палатки.

Утром она подошла ко мне наедине и заговорила: «М.В., извините меня, я вас очень прошу о бывшем никому не говорить. Мне и так стыдно на вас смотреть».

«Конечно, конечно», — проговорил я, не поднимая глаз. Надежда заплакала, и еще раз сказав «извините меня», вышла из кабинета[20].