И вот я в бригаде могильщиков. Нас двенадцать человек, тринадцатый — бригадир — блатняк с «детским» сроком в три года, из которых год он уже отбыл. Все мы — больные пеллагрой, отечные, истощенные... По состоянию здоровья лучше меня в бригаде только четверо: они-то нас и выручают на работе.

При выходе на работу мы получаем около зоны четыре кирки, четыре лома, четыре лопаты, два топора, две поперечные пилы. Двое конвойных нас сопровождают. Огибаем лагерь, проходим просекой метров 500, и перед нами поляна примерно полтора квадратных километра: тут кладбище, хотя никаких его внешних признаков — крестов, памятников, насыпей — не заметно. Все покрыто метровым слоем снега. Зима поначалу стояла морозная (до –48°) и бесснежная, теперь же, со второй половины января, стала мягче: выпадают обильные снега и температура довольно устойчиво держится от –25° до –35° мороза.

Раздается команда «Стой!». Останавливаемся. Один из конвойных проделывает на лыжах вокруг нас большой круг; затем нам объявляют по форме, что при выходе за пределы зоны, обозначенной лыжней, «конвой применяет оружие без предупреждения». К этому времени подошел на лыжах и «собачник» — конвойный с овчаркой.

<+ Когда нас этапировали колонной, то обязательно по сторонам шли охранники с собаками. И если кто-то отстанет, замешкается, то охранник приспускает поводок и собака бросается на заключенного. И тогда человек бодрее начинает шагать. Штык и собачий лай бодрость нам придавали... А ведь по естеству собака не будет рвать человека. Весь ужас в том, что человек заставляет собаку действовать противоестественно. В условиях лагерных вся дрессировка собак заключалась в следующем: берется телогрейка заключенного и вот собаку тренируют, чтобы она, как только почувствует этот запах потной телогрейки, сразу бросалась и рвала...

Однажды у нас в лагере произошел жуткий случай. Дело было в Унжлаге, в 120 километрах от Горького. Туда в 1946 г. с проверкой приехал майор госбезопасности. Приехал проверить местных собачников. Он был опытный собачник, знал все тонкости этого дела. Для него собрали всех собак, выставили их на привязи. Он сбросил с себя шинель, накинул зековскую телогрейку и решил проверить, насколько выдрессированы собаки. Собачники с волнением смотрели на него, ожидая взысканий. Вот он подходит к одной собаке, приказывает охраннику: «Отвяжите ее». Собаку отвязывают. Он подходит к ней. И тут собака резко бросается на него и в присутствии всех собачников перегрызает ему горло! Местные собачники ненавидели майора и потому не скрывали своего торжества +>[42].

Наш бригадир сразу же намечает площадку, которую нужно очистить от снега. И когда в четыре лопаты здесь начинается перекидывание сыпучего снега, четверо других идут с двумя конвоирами в лес, чтобы обеспечить дрова для костра около конвоиров и костра для оттаивания мерзлого грунта там, где копают могилы. Собственно, могила роется одна и всего на глубину полметра — захоронение заключенных происходит ведь без гробов (и без белья), поэтому-то ни большой глубины, ни большого места не требуется.

Проходит часа два-три. Нас, к этому времени страшно уже иззябших (у конвойных наши разводят костер через 10–15 минут после установки зоны), ведут в лес, где заготовлены раскряженные кругляки соснового и елового сухостоя для костров.

Сегодня считается не холодно —–25°, хотя это очень холодно для голодных заключенных, многие из которых уже отморозили щеки, носы, а некоторые руки и ноги... Одеты мы «по форме»: стеганые телогрейки, бушлаты, шапки-ушанки, штаны, стеганые чулки (бахилы), обуты в лапти — все это с прожженными дырами, с торчащей там и сям ватой. Главная беда — руки мерзнут. Грубые брезентовые рукавицы, даже из двойного слоя брезента, не греют. Возьмешь в руки тяжелый железный лом, и нет возможности работать им — леденеют руки.

В конце концов, на расчищенной от снега площадке разводится костер, который через некоторое время перемещается, а на прежнем месте ломами и кирками долбят землю, отваливая ее здесь же, рядом. Затем вновь зажигают костер. Так несколько раз, пока не будет достигнута заданная полуметровая глубина могильной ямы.

И все время маешься, — мерзнешь! У костра чуть отогреются пятнистые иссиня-фиолетовые и покрасневшие руки. А оденешь их в рукавицы (тоже как-будто нагревшиеся), да возьмешь в руки тяжеленный лом, чтобы землю долбить, — сил нет и получается только: тук-тук! Там, где земля немного оттаяла, откалываются маленькие кусочки. Когда же достанешь ломом до Мерзлоты, он звенит при ударе. И только сушит руку. Ничего не откалывается! Мерзнут руки, и сам коченеешь. И опять приходится подходить к костру.

Хорошо, если конвой не запрещает греться у костра при подготовке могилы. А ведь в других случаях, увы, не единичных, конвой подбежит к костру, наорет с матерщиной и наскочит с пинками, чтобы занимались работой, а то и костер разбросают, вдобавок ногами снег насыпят на головешки, чтобы все потухло.

Однажды, расчищая от снега площадку, один из наших могильщиков на лопате вместе со снегом подхватил маленького мышонка: оказавшись на 30– градусном морозе, он утратил юркость и еле шевелился. Заключенный сразу же захватил в кулак мышь вместе со снегом и — в костер: лишь только шерстка опалилась — торопливо отправил в рот.

Двое других, бывших тут же у костра и поначалу не обративших внимания на «находку» своего товарища, прямо-таки встрепенулись, когда ощутили запах жаренного мяса. «Где поймал? Где нашел?». И бросились к тому месту, где лежала лопата, уверяя, что мыши живут семьями, что непременно должна отыскаться другая мышь. Однако другой им найти не удалось.

На закате солнца привозят на санях трупы. Возчиков двое; они обыкновенно из разряда малосрочных заключенных, которым охрана лагеря предоставляет привилегию ходить в пределах лагпункта без конвоя.

Как правило, расконвоированные заключенные заняты на работах, связанных с постоянным пребыванием вне лагерной зоны. Это — инструментальщики, механики, машинисты, кочегары, работники электростанции и электрики, работники конного парка (его здесь называют «конбазой»), продуктовых и фуражных складов; в зону возят дрова и продукты, из зоны— покойников. Работники конбазы за счет фуражного довольствия и сами пользуются овсом, предварительно поджаривая его, чтобы очистить от шелухи. В летнее время они же вскапывают участки под картофель. Словом, всегда к своему голодному казенному пайку добавляют еще что-нибудь, и потому среди них, как и вообще среди бесконвойных, не бывает истощенных доходяг.

Сегодня двое возчиков, спрыгнув с саней, на которых навалены прикрытые куском брезента мертвецы, подошли к нашим конвоирам. Через несколько минут вместе с начальником конвоя подходят к нам. Начинается спор о глубине выдолбленной ямы. Один из возчиков: «Гражданин начальник! Какие же здесь 50 сантиметров, когда тут и тридцати-то нет. У нас сегодня двенадцать трупов, а здесь и троих не положишь».

Наш бригадир протестует: «Вот загнул. Тут двадцать человек закопать можно: плацкарта им не нужна. Да и не убегут они». Начальник конвоя: «От вас требуется полуметровая глубина. Вот и долбите землю, пока не будет полметра!».

Бригадир опять: «Гражданин начальник! Посмотрите, сколько земли выдолбили, а глубины не получается, как раз бугор пришелся. Что делать? Закопаем как-нибудь». Вновь вмешивается возчик: «А вот тут и Двадцати сантиметров не будет...».

Торг продолжается. Немного еще выковыриваем землю. С приближением времени окончания работы все заинтересованы поскорее закопать трупы, да возвратиться в зону: поесть, согреться, отдохнуть, уснуть... Возчики подносят трупы и плотно укладывают - «валетом».

Так, человек, и завершается твой путь на земле! На тебе определение Божие: «Возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3:19). И еще: «Потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества пред скотом» (Еккл. 3:19). Доподлинно сказано: «Как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит; и ничего не возьмет от труда своего, что мог бы он понесть в руке своей, каким пришел он, таким и отходит» (Еккл. 5,14,15). «Человекам положено однажды умереть, а потом суд» (Евр. 9:27) Божий дает окончательную оценку: как именно прожил жизнь свою каждый из нас.

Согласно русской православной церковной традиции, при отпевании в руку раба Божия священник вкладывает разрешительную молитву, в которой испрашивается у Бога прощение содеянных вольных и невольных грехов. Лагерная же администрация считала обязательным привязывать шпагатом, обычно к ноге заключенного, бирку с записью формулярных установочных данных: номера лагерного формуляра («дела»), фамилии, инициалов, года рождения, статьи и срока.

Уложенных в яму зеков присыпают землей. Именно присыпают, так как выбитой земли просто не хватает. Еще притаптывают ногами для ровности... По весне во избежание зловония и заразы администрация лагеря посылает бригады доходяг, чтобы дополнительно засыпать землей захороненных в зимнее время.

Двенадцатичасовой рабочий день окончен. Собираем инструменты и плетемся в лагерь. И так изо дня в день. Лицо покрывается загаром. Почти у всех заключенных оно в пятнах: отморожены носы, щеки, лица распухают, волдырятся, оставляя коричневую пигментацию; потом это все опять отмораживается...

Как-то поставили возле лагерных ворот бочку тавота, открытую для всех: подходи и смазывайся, не обмораживайся! Мы и ходим вымазанные тавотом: не только лица и руки, но и рукавицы наши, и шапки, и бушлаты.

25 февраля 1942 г., примерно за час до «съема», к нам прискакал на коне сам начальник охраны лагеря. Что-то сказал нашим конвоирам и, не слезая с лошади, снова ускакал по направлению к лагерю. В это время привезли покойников. На этот раз возчики не спорили о глубине выкопанной под могилу ямы. Хоронили молча и все почему-то торопили. Конвойные понукали: «Скорей, скорей!». Закопали. Тащимся в лагерь. У самых лагерных ворот сдаем в инструменталку кирки, ломы и лопаты.

Конвой командует: «Колонна, спиной к лагерю стройсь!». Затем произносится постоянная формула перед началом всякого этапирования: «Предупреждаю! Шаг вправо, шаг влево — считается побегом. Конвой применяет оружие без предупреждения!». После очередной команды колонна трогается с места. Позади остается освещаемая прожекторами территория лагеря, а мы направляемся в темноту.