Прибыли в Киров. Камера пересыльной тюрьмы, в которую нас поместили, примерно шесть на восемь метров. Справа и слева от входа — двухэтажные нары, а в противоположной двери стене — маленькое зарешеченное оконце под самым потолком. В камере, конечно, никакой мебели — ни стола, ни скамеек — только параша у двери. Вот в такой камере находилось сто десять заключенных, большинству из которых предстояло этапирование на Воркуту.

Блатняки, а их было четверо, занимали самые лучшие места: вольготно лежали на полу под оконцем. И, поразительно, никто из заключенных («из мужиков») даже не пытался просить их потесниться. Их особое, привилегированное положение среди зеков негласно признавалось всеми. «Мужики» зачастую подымали ссору между собой (словесную перебранку), когда один пытался потеснить другого, чтобы выкроить побольше кусок пола.

Нас троих, прибывших в вагонзаке из Унжлага, встретил сам пахан[62].

Он распорядился: высокого роста Василия (геолога по профессии, кандидата наук) — под нары около Параши, меня — на левые верхние нары в самый угол, а «своего» Юрика пристроил лежать в компании под оконцем.

Днем из-за тяжело переносимой жары располагавшиеся на верхних нарах спускались вниз и занимали без того уже заполненное полуголыми сидельцами Пространство цементного пола. Мало кто из находившихся в камере был в рубашке, большинство — лишьв армейских штанах или кальсонах. Все обливались потом. Голые торсы зеков были в кровавых пятнах от раздавленных клопов. Тысячи этих насекомых обитали в деревянных нарах, постоянно кочуя по потолку и сваливаясь оттуда на потные обнаженные тела стоявших и сидевших на полу.

Когда кто-то из-за скученности задыхался и терял сознание, окружавшие подходили к двери камеры и стучали в нее. На стук надзиратель открывал кормушку и, узнав в чем дело, отпирал дверь. Находившегося в бессознательном состоянии выволакивали в коридор и оставляли лежать прямо на полу, где его продувало ветерком 20–30 минут; после возвращения сознания надзиратели вталкивали человека в камеру. В жаркую погоду за день, бывало, человек пять вынесут «на продувку». Выносившим, сокамерники советовали действовать помедленней, чтобы через отворенную дверь побольше поступало свежего воздуха.

После вечерней поверки и отбоя в камере все начинало затихать. Изнуренные дневной жарой зеки искали возможность приткнуться куда-нибудь и заснуть: одни карабкались на верхние нары, другие глубже под нары залезали, а те, кто был на полу, усаживались так, чтобы только уснуть...

В наступающей тишине раздавался голос старшого из урок: «Мужики, давай роман!». И кто-то начинал «давать». Обычно пересказывали что-нибудь из прежде читанного, реже импровизировали. При этом одни охотно слушали, другие скорее засыпали. Так бывало каждый вечер.