18 января 1942 г., карцер лагпункта 123 Унжлага. Около часу дня слышу: «Дневальный! Кто у тебя есть?».

— Есть трое, гражданин начальник.

— Давай постановления!

— Вот — два, а на третьего нет постановления. Оперативник вслух читает: «За попытку людоедства (отрезал кусок мертвечины) — десять суток. За невыход на работу по погрузке дров — трое суток». «Ясно,— говорит он,— веди к тому, кто без постановления. Он давно посажен?».

— Пять дней.

— Открывай!

Звякают дверные замки, отбрасываются дверные засовы, со скрипом раскрывается дверь. В новеньком овчинном полушубке, в белых валенках и серой каракулевой шапке порог переступает «кум» (оперуполномоченный).

— Ты чего не встаешь? «Уполномоченный пришел», —громко говорит дневальный.

— Как фамилия?— спрашивает оперативник. Я называю.

— За что посажен?

— Не знаю...

— Давно сидишь?

— Не помню...

— 14 января после развода привели,— говорит дневальный; оба выходят. Дневальный закрывает камеру.

На закате солнца прибегает надзиратель. «Дневальный! — кричит он, — Выводи, какой без постановления сидит».

— Да он не пойдет сам.

— Как так не пойдет?

— Ослаб больно. Не дойдет.

— А-а...

Минут через пятнадцать тот же голос орет: «Дневальный! Открывай — того, который без постановления, на носилках унесут. Уполномоченный требует». И несут меня на носилках в зону, в здание, где размещаются контора (нарядная)[40]и кабинет начальника лагеря.

В прихожей помощники нарядчика ставят носилки на пол. Подходит нарядчик: «Вставай, чего это залежался». Из кабинета начальника доносится голос: «Нарядчик! Давай его сюда». Нарядчик меня вводит под руку.

В руках уполномоченного вижу свой формуляр. Следуют вопросы: «Фамилия, статья, срок...». «Врач Куликовский, — говорит уполномоченный, —освидетельствуйте: может ли этот использоваться на погрузочных работах или нет?». Меня раздевают: снимают телогрейку, гимнастерку, рубаху. «Разуйте его», —командует врач. С одной ноги у меня стаскивают бахилу вместе с лаптем.

Доктор склоняется, упирается пальцем в ногу повыше щиколотки, после чего на том месте остается глубокая впадина... Затем чуть приспускает спереди мои брюки и грубо щупает вздувшийся живот. Повернувшись к уполномоченному, говорит: «Видите сами. Ни о какой работе и речи быть не может. Госпитализация и немедленная. У него уже асцит —водянка, возможно, на почве пеллагры, видите, какая кожа, словно рыбья чешуя...».

«Уведите его!» — приказывает уполномоченный. Нарядчик подхватывает мою одежду и помогает выйти из кабинета, толкая ногой за порог лапоть с бахилой. Слышу, как уполномоченный говорит начальнику лагеря: «И зачем вам таких держать в карцере, да еще без постановления?!». Помощники нарядчика помогают мне одеться. Я прошу где-нибудь прилечь... «Иди вон туда, за перегородку». Там я и ложусь на скамью. Через полчаса приятного забытья в полутемном помещении ко мне подходит нарядчик с торопливыми вопросами: «У тебя есть вещи в каптерке? Какое у тебя барахло осталось? Ты в какой палатке живешь?» ...

Помощники, исполняя распоряжение нарядчика, побежали за моим барахлом, они же принесли мне горячей баланды и 100 грамм хлеба. Съел я принесенное и осовел совсем; тут же на скамье опять завалился спать. Спустя примерно полчаса появляются помощники нарядчика. «Этот чемоданчик твой? «Это твое барахло?» —спрашивают они. — Счастливый, сегодня поедешь на центральный лагпункт... в стационаре будешь».

Поздно вечером бреду, поддерживаемый помощником нарядчика к входной вахте лагеря. По дороге подбегает ко мне монахиня Александра Петровна Садчикова и сует в руку кусок хлеба грамм в 100, да еще кулек из газетки с сахарным песком, наверное, грамм пятнадцать. «Услыхала я, что вас отправляют,— шепчет она, — храни вас Господь и Матерь Божия. Завтра ведь Крещение...». Пожала руку и бегом под ворчание помощника нарядчика удалилась в сторону женской зоны лагеря. «Ишь ты, монашка, —продолжает ворчать провожающий, — к доходяге привязалась — подкармливает. Потому ты, наверное, мужик, еще и не подох... Все вы...».

В проходной встречают меня и опрашивают надзиратели и конвойные. Производится обыск.

Нарядчик: «Нет у него ничего, кроме вшей. Мы все пересмотрели».

Конвойный: «Ты, нарядчик, помолчи. Не твое дело!». И обращаясь ко мне: «Забирай чемодан!». Потом к другому конвойному: «Пошли! Эх, захватика ты его чемодан, а то тут с ним проканителишься, пока он сам донесет... Пошли!».

Сели в сани. Один конвойный сел около возницы, другой — в конце саней, а я улегся на рваном тулупе, которым меня и прикрыли так, что видны только звезды в небе. Ехали часа два. Залаяли где-то совсем близко от нас собаки, и вскоре мы остановились. Мне подали команду: «Вставай!». Идем на вахту, опять вопросы формулярные, опять шмон. Вахтер открывает дверь в лагерь и бьет топором в подвешенный рельс. На звук вскоре появляется, по-видимому, помощник нарядчика.

Вахтер: «Забирай еще одного доходягу. И куда их шлют? Своих девать некуда!». Пришедший ведет меня под руку и ворчит: «Ты что-то плох, мужик. Пока я тебя в бухгалтерию, там еще свет горит...». Входим вместе с клубами морозного воздуха в хорошо натопленное помещение бухгалтерии. Там за столиком сидит человек лет 36[41].

—Принимай, бух! Доходяга, что не надо, сам ходить не умеет.

Бухгалтер ничего не отвечает.

— Возьми на него бумажку.

Бухгалтер поднялся, подошел к невысокой дощатой переборке и взял в руки присланную из другого лагпункта бумажку о том, что я «одет и обут по сезону» и «удовлетворен довольствием по 18 января 1942 г.».

— Так, так... фам сегодня ест не полагается, —говорит с заметным немецким акцентом бухгалтер,—завтрави пойдешь в столовой — этапник. Понял?

— Понял.

— Ви кто?

— Астроном.

— Карашо, агроном, — видимо, не расслышав, говорит он, — как ви дошел жизнь такоф? Ест хочет?

Я кивнул.

— Посиди пока тут печки, полчаса, мне надо кончит работу, ходишь столовая.

Через некоторое время он говорит: «Идем! Это тфой?» — спрашивает, указывая на чемоданчик. Получив утвердительный ответ, берет чемоданчик, помогает мне сойти по ступенькам в тамбуре и поддерживает за руку, когда проходим мимо длинных бараков к столовой. Снег хрустит под ногами. Мой спутник сообщает: «Фчера был 32 мороз, сегодня болше... Ты што молшишь?». — «Устал я, спать хочу», — отвечаю.

Входим в огромную пустую и полутемную столовую. Окна в кухне освещены. «Садись», — говорит он мне, подводит к одному из столов и ставит на него чемоданчик. Затем подходит к раздаточному кухонному окну и стучит в него. Ему открывают. Слышу, как он говорит кому-то: «Тут отин доходяга ис 123-го, надо поест ему дат». Вскоре около меня на столе оказалась миска с баландой, а в ней — огурец с отрубями. Быстро, с жадностью, съел все это горячее.

Подходит бухгалтер: «Кончил? Куда спать пойдет?». Я пожимаю плечами: «Не знаю...».

Покинув столовую, приближаемся к первому, ближайшему к ней бараку и входим во второй тамбур. «Зайдем сдес», - останавливает меня мой спутник и помогает войти. В секции на столе горит «летучая мышь». Заключенные спят. «Дневальный!» —негромко произносит бухгалтер. На зов с ближайших нар кто-то поднялся. Бухгалтер подошел к нему ближе и стал вполголоса говорить: «У тебя ест пустое место? Ночеват вот челофек нада — карош челофек».

— Без нарядчика не могу. Меня ругать будут.

— Гриш, толко от наноч.

— Не могу, ругать будут.

— Сам я скажу нарядчик. После проверк он свой бригад, свой барак идет. Гриш, мне надо человек спать дат...

— Ну, ладно. Мужик, иди вот сюда. Только до утра...

Я улегся на свободное место на нижних нарах у окна. Бухгалтер поставил мой чемоданчик у изголовья под нарами и ушел, пожелав спокойной ночи.

Утром пошел в санчасть. Раздетый по пояс, босой, с раздутыми ногами переступил порог приемной. За столом сидел толстенький фельдшер лет 50. Узнав, что я вновь прибывший, стал заполнять на меня карточку. Дверь из приемной в процедурную была раскрыта. Из нее вышел худощавый человек лет около 35, оказавшийся начальником медсанчасти. «Новый?»

— спросил он сидевшего за столом.

— Да, завожу на него карточку.

— Ну, что, милый, чего болит, на что жалуешься?

Я переминаюсь с ноги на ногу и указываю на них Рукой. Начальник наклоняется, щупает ноги...

— Да, отечность есть. Ну, начнешь работать, погуляешь по свежему воздуху, поправишься. Откуда прибыл?

— 123-й.

— А там на каких работах был последнее время?

— В карцере сидел.

— Так я и знал: засиделся! На работу его — в бригаду могильщиков. Я скажу нарядчику и в формуляр запишу: «средний труд».

И начальник медсанчасти вышел из приемной через ту же дверь, что вела в процедурную. Я молча стою, переминаясь с ноги на ногу. «Чего стоишь? «Иди!» —говоритфельдшер. — Слышал, что сказал начальник? Работать надо. А сюда ходить незачем» ...